<<
>>

Развитие торговли и колоний в новое время.

Итальянская и южно-французская торговля, начавшаяся как пиратский промысел, на высших ступенях своего развития осталась в своей основе колониальной торговлей. Главным источником ее прибылей служило сначала беспощадное разграбление стран Леванта, а потом крепостной и рабский труд в завоеванных странах.

Ганзейская торговля ушла далеко вперед от таких форм. Правда, Ганзейский союз оказывал прямое давление на обслуживаемые им страны, добивался для своих членов привилегированного, монопольного положения, но он не мог непосредственно принудить население Швеции или Англии к прибавочному труду в свою пользу. Конечно, по мере того, как меновые отношения проникали в глубь европейских обществ, феодальная эксплоатация сменялась в них крепостнической эксплоатацией, и принудительный труд на помещика приобретал суровые формы. Но, во-первых, отношения в метрополии никогда не принимают такого жестокого характера, как в колониях. Во-вторых, способ извлечения прибавочного продукта нисколько не касался Ганзы: она обслуживала страны, которые о течением времени все более превращались просто в ее равноправных контрагентов. В этом смысле ганзейская торговля представляет непосредственное преддверие капиталистической эпохи, когда торговля становится двусторонним обменом равностоимостей. Развитие ганзейской торговли было симптомом того, что северо- запад Европы созревал для капиталистической торговли и вместе с тем—для капиталистического производства.

Если бы Европа ещд на несколько столетий осталась таким замкнутым миром, каким она становится к ХУ веку, когда османские турки отрезывают торговые пути на Восток, то это не сделало бы европейский капитализм невозможным. Напротив, он начал бы развиваться к высшим, крупно-производственным формам, вероятно, одним-двумя столетиями раньше, чем то было в действительности. Но это был бы сравнительно мелкий, карликовый по общему масштабу капитализм.

Прочно включивши в систему своих экономических отношений Восток и Америку (великие географические открытия с конпа XV века), Европа могла создать предпосылки для тех энергии и размаха, которыми характеризуется поступательное движение капитализма с конца ХУНГ века. Но эти же географические открытия сделали возможным и неизбежным новый расцвет той примитивной, экстенсивной, резко докапиталистической торговли, той эксплоатации чужих стран, которая по существу возрождала отношение итальянской торговли. Торговля в новое время повторяет—в огромном масштабе, на основе всех приобретений предыдущей эпохи,—историю средневековой торговли. Начальный период последней, итальянская торговля, воспроизводится португальцами и испанцами, позднейшая голландская и английская торговля, не утрачивая колониального характера, развертывает и такие стороны, которые живо напоминают старую Ганзу.

Экономический подъем Пиренейского по лу острова был подготовлен торговыми походами итальянцев. Особенно крупное значение получило открытие морского пути через Гибралтар на северо-запад Европы (XIV век). Уже в первые десятилетия следующего столетия открывается блестящая эра португальских открытий. Португальские мореплаватели сознательно искали путей, по которым они могли бы обойти венецианцев с тыла и перехватить их торговлю с Востоком. Выйдя на Атлантический океан, торговля все более отрешается от сухопутных дорог, все решительнее отходит в своих путешествиях от береговой линии. Ее новым потребностям соответствует одно из величайших изобретений последних столетий средневековья: применение намагниченной стрелки к потребностям мореплавания. С свойствами намагниченной иглы арабы познакомились еще у китайцев. Но только с конца XIV века, перейдя к европейцам, которых экономическое развитие вело в открытое море, намагниченная стрелка получает практическое применение: укрепляется на вертикальной игле и превращается в компас. И знаменателен тот факт, что, как предполагают, это изобретение сделано в Амальфи, старинном центре итальянской торговли, теснимом Генуей и Венецией.

С начала XV века торгово-завоевательные предприятия португальцев приобрели небывалый в истории всемирной торговли размах. Одни экспедиции спускаются по Атлантическому побережью к югу, но уже настолько отрываются от побережья, что открывают Мадейру, Канарские и Азорские острова. Во второй половине XV

века португальские экспедиции достигли Гвинейского залива и пересекли экватор. Другие экспедиции отправляются из Красного и Персидского моря и производят обследование африканских и азиатских берегов Индийского океана. Васко-де-Гама, который, отправившись из Лиссабона, обогнул мыс Доброй Надежды, прошел через Мозамбикский пролив и в 1498 году, после 10-месячного плавания, достиг, наконец, западного (Малабарского) берега Индостана, в сущности просто подвел окончательный итог тем открытиям и завоеваниям, которые португальская торговля сделала в течение века, настойчиво преследуя одну основную задачу: эмансипироваться от посредничества итальянцев, установить самостоятельные сношения с Индостаном.

Итальянцы не обманывались относительно значения этих открытий, которые были равносильны последнему смертельному удару для их торговой гегемонии. Уже в следующем десятилетии у венецианцев является мысль соединить Средиземное и Красное моря посредством канала через Суэцкий перешеек: идея, осуществленная лишь через зУг столетия. Такое грандиозное соору3 жение далеко превосходило и экономические возможности эпохи торгового капитала.

За какие-нибудь полвека после открытия Васко-де-Гамы сфера торговых операций и колониальные владения португальцев раскинулись на колоссальное протяжение: от острова Мадейры, по западным и восточным берегам Африки, через Индостан и Индокитай, острова к юго-востоку от Азии, до Китая и Японии (открытой португальцами в 1542 году). В Африке устанавливаются самые хищнические, пиратские формы торговли. Уже в первые десятилетия XVI века одной из важнейших ее статей сделались невольники-негры, и Лиссабон превратился в один из главных рынков рабов (ежегодно продавалось по 10—12 тысяч рабов).

В колониальных владениях португальцев без всякого удержу хозяйничали те характерные фигуры начала нового времени, те искатели приключений, которые соединяют в себе черты военных героев с чертами героев наживы, черты сеньера с чертами купца, и которые получили выразительное название «конквистадоров» х). Но здесь же, главным образом на островах, португальцы организовали построенные на рабском труде прииски и плантации. Такие же отношения установились на островах Азии и в некоторых частях Индокитая. В Индостане, как стране старинной культуры, с значительной плотностью населения, примитивные формы эксплоатации не могли иметь места. Португальцы создали здесь сложную систему колониального управления, которая, подобно современной английской, стояла над туземной системой и превратила последнюю в свой служебный аппарат. Местные князьки сделались послушным орудием иерархии португальских администраторов. Индостан (и обширные области Индокитая) развился в португальскую колонию не только в экономическом, но и в политическом значении этого слова. Португальская торговля с Китаем и отчасти с Японией по своим формам более приближалась к ганзейской торговле в Новгороде или Бергене, но по своим размерам она не имела такого значения для португальцев, как непосредственная эксплоатация собственных владений. В Америке Португалия захватила Бразилию, но эта огромная область, как колония, сначала не представляла особенной ценности.

Таким образом развивающийся торговый капитал уже в XVI веке создал колоссальное колониальное царство, во много _раз превосходящее по размерам и эфемерное македонское объединение, и Римскую импбрию, которая даже в свой блестящий период почти не выходила за бассейн Средиземного моря, и араб- екие государства, взаимная связь которых оказалась притом очень непрочной и недолговечной. По своей широте экономические отношения нового времени уже в Португалии оставили далеко позади все, что было известно древнему и средневековому миру.

Португалия расширяла и удерживала свои колониальные владения в течение всего XV.

и XVI века. Не экономические причины, не методы хозяйствования повели к крушению ее колониального могущества: ее торжествующие преемники, голландцы и англичане, усвоили те самые способы эксплоатации, начало которым было положено португальцами. Прямое разграбление начало отмирать еще при господстве португальцев, так как оно по самому своему существу возможно не как длительная система, а скорее как акт однократный. Португалия утратила колонии потому, что, хотя она и превосходила средневековые го^родские области, была слишком ничтожной политической величиной (ее население в XVI веке лишь немногим превышало 1 миллион) по сравнению с государствами нового времени—Испанией и Англией. Ее судьба показала, что в новое время будущность принадлежит только более или менее крупным и сплоченным политическим объединениям. Началом ее краха было вынужденное соединение с Испанией (1581 год)—страной, в которой господство принадлежало феодалам, знакомым только с самыми отсталыми, самыми примитивными формами хозяйничанья в колониях, мало отличавшимися от прямого грабительского захвата добычи. Неспособная организовать управление португальских колоний, Испания была неспособна и; отстоять их от Голландии, которая только что освободилась от ее варварского управления, и от Англии, которая, нанося удары испанцам, сокрушала и колониальное могущество португальцев. Когда в конце XVII века Португалия после упорных войн восстановила свою независимость, было уже слишком поздно: бблыпая часть колоний была захвачена голландцами и англичанами, флот уничтожен, португальские купцы оказались способными организовать в, широком масштабе только работорговлю. Из мирового центра,' каким была Португалия XVI

века, она превращается в одну из самых отсталых стран континента.

История торгового капитала Испании, это—история ее американских колоний. Итальянская торговля дала первый толчок развитию испанской торговли, центром которой в течение долгого времени была Барселона (в Каталонии). С открытием выхода в Атлантический океан ускорился рост испанской торговли и начались уже знакомые нам поиски обходных путей на Восток.

Совершенно естественно, что итальянцы всеми доступными способами боролись против предприятий этого рода, и что генуэзец Колумб не встретил на родине сочувствия своим планам. Португалия, уверенно приближаясь к разрешению задачи на обходных путях вокруг Африки, уже нашла широкие области, в которых быстро развертывались различные формы колониального хозяйства. Так случилось, что итальянец Колумб принялся за осуществление своих идей на службе не Генуи или Португалии, а Испа нии и вместо пути на Восток открыл для нее новую, западную часть света, Америку (1492 год).

Колоссальные богатства, накопленные в Мексике и Перу на протяжении их многовекового экономического развития, и слабая способность к сопротивлению, обусловленная значительной изолированностью их существования на американском материке, предрешили основной метод хозяйничанья испанцев. Это было беспощадное разграбление, после которого от этих обществ с очень высокой экономической культурой осталась такая же пустыня, как от хозяйничанья итальянцев в Леванте и португальцев—в некоторых прибрежных частях Африки и на некоторых островах Азии. Прямой и единственной целью всех экспедиций было непосредственное завладение драгоценными металлами и камнями х). Оно велось так энергично, что через какие-нибудь полвека туземное население сократилось на 50 и даже на 75%. Старая экономическая жизнь была в корень разрушена, никакой новой не было создано.

Бродячие, разрозненные племена центральной Америки, с которыми приходилось потом иметь дело испанцам, были неспособны оказать организованного сопротивления, но своими партизанскими нападениями требовали от европейцев огромных затрат деньгами и людьми; прошлой историей они еще не были подготовлены к тому, чтобы послужить базисом таких форм принудительного производства, как в некоторых африканских и азиатских колониях итальянцев и португальцев, но они манили конквистадоров своими драгоценными украшениями и огромными естественными сокровищами — благородными камнями и металлами, скрытыми в их территориях. Совершенно естественно, что конквистадор до самого конца оставался типичной фигурой испанских колоний, и что возможность извлекать из них богатства внепроизводственным способом повела к полному упадку испанской промышленности, а вместе с тем—уже в конце XVI века— к полному крушению ее морского и политического могущества. Не фатальная случайность, не буря, разметавшая пресловутую «Непобедимую Армаду» Филиппа II, повела к торжеству над ним Англии: экономическое развитие, которое передвигало центр европейской жизни все дальше на северо-запад Европы, подготовило это торжество так же, как и освобождение Голландии от Испании. Если что и было «случайным» эпизодом, так только та колоссальная роль в судьбах Европы, которая временно выпала на долю Испании, и, пожалуй, тот огромный размах, который приобрели в XV—XVI веке колониальные предприятия португальцев. Блестящими успехами Испании и Португалии могли быть только временно отодвинуты на задний план те прочные приобретения, которые внутреннее экономическое развитие давало Нидерландам, Англии и отчасти Франции.

До XVI века Нидерланды вообще и территория поздней шей Голландии в частности были более промышленной, чем торговой страной. Наиболее крупное значение имела шерстяная промышленность, которая потребляла сырье, вывозившееся из Англии. Но и шелк вывозился из Италии в Нидерланды в сыром виде и здесь перерабатывался в разнообразные ткани: обстоятельство, как нельзя более характерное для уровня промышленного развития Нидерландов. Ганза решительно пресекла в самом начале все попытки нидерландцев захватить часть ее торговых сношений. Амстердам, впоследствии глава голландского союза, в ХУ веке был более городом рыбаков, чем торговым центром. Его рыбные ловли простирались до далекого севера, заходили в полярную область х).

В связи с господствующим значением промышленности (и рыбной ловли) для всей жизни страны ее общественная структура приобрела особый отпечаток. Зачаточная буржуазия быстрее развивалась к высшим формам и в области экономических отношений получала перевес над феодальными элементами. В Испании и Португалии главным инициатором далеких экспедиций был феодал, первоначальные ресурсы для них давало феодальноорганизованное производство, первичной целью их было—освободить феодала от торговых посредников, стоявших между ним и далекими странами, производительницами предметов роскоши. В Нидерландах первичный толчок, пробудивший «стремление к неизвестному», исходил из сферы промышленности: она искала собственных путей к тем рынкам, которые итальянцы, ганзейцы, португальцы, испанцы обслуживали ее продуктами. В Голландии мы впервые наблюдаем эмбриональную, смутную форму той проблемы, которая для буржуазии развитого капиталистического общества вырастает в грозный «вопрос о рынках».

Голландские корабли ХУ1 века направлялись не рукой конквистадора, как на юге Европы, а рукою дельца, который на протяжении нескольких поколений приучился к коммерческим операциям и старался теперь дать каждому предприятию определенность и ясность арифметической задачи. Историки экономического развития обычно отмечают трезвенный, коммерческий, капиталистически-купеческий характер голландской торговли в противоположность «блеску» и «героизму» португальских и испанских экспедиций. Голландцы не открывали новых путей: они с неизменной настойчивостью шли по уже проторенным путям и старались прочной, упорной работой урвать добычу из рук конквистадоров *).

Маленькая Голландия сама по себе едва ли могла бы восторжествовать над Испанией (и соединенной с ней Португалией), одной из сильнейших держав XVI века 4). Но такие же глубокие причины, которые толкали ее на борьбу с Испанией, действовали и в Англии (а в XVII веке, в особенности с Тридцатилетней войны, и во Франции). Голландия, как член этой коалиции,—то оформленной, то просто фактической, выражавшейся иногда в договорах между государствами, а чаще всего—в простой одновременности их действий против общих врагов,—могла постепенно усилиться на морях и вступить сначала в скрытую, а потом и в открытую борьбу с Испанией.

Быстрое развитие нидерландской торговли началось вслед за португальскими и испанскими открытиями, которые перенесли

РАЗВИТИИ ТОРГОВЛИ В КОЛОНИЙ В НОВОЕ ВРЕМЯ

главный центр международных сношений с Балтийского и Немецкого морей на Атлантический океан. Здесь Ганза была бессильна подавить своих конкурентов,—здесь она должна была считаться с ними как с равноправною стороной и на одинаковых основаниях с ними завязывать торговые отношения в Лиссабоне, Севилье и Кадиксе, главных портах Пиренейского полуострова. Со второй половины XV и до конца XVI века здесь, а не на северо-западе, производятся самые блестящие торговые операции. Сюда приходят сокровища, награбленные в колониях, отсюда идут корабли, нагруженные винами, шелковыми и шерстяными тканями и прочими продуктами европейской промышленности для сбыта их португальским и испанским колонизаторам. Бешеные цены, которые платили за эти предметы счастливые завоеватели, первоначально дали мощный толчок испанской промышленности (и некоторым отраслям земледелия). В первые десятилетия по открытии Америки испанский берег от Хереса до Малаги сплошь покрылся виноградниками. Севилья и Кадикс ежегодно отпускали в колонии разных вин до 140.000 центнеров, т.-е. более 520.000 ведер; в то же время скачками вырастала шелковая и шерстяная промышленность Испании (в Сеговии, Куэнке и пр.), организованная преимущественно морисками, потомками мавров и наследниками их коммерческого и промышленного опыта.

Но испанская промышленность с ее в общем средневековыми техническими и экономическими ресурсами не могла удовлетворить возрастающий спрос. С другой стороны, по мере того, как испанец развивался в примитивного коммерсанта, он проникался все большей враждебностью к таким сравнительно совершенным коммерсантам, какими были мориски; развертывались явления, близко напоминающие по своим основным источникам средневековый и новейший антисемитизм. Головокружительные успехи в колониях упрочили в господствующих классах Испании тот конквистадорский отпечаток, довели до полной зрелости тот известный тип гидальго, который сложился еще в истребительных войнах с маврами XIV и XV века. И люди, и средства все исключительнее вовлекались в колониальные авантюры. Промышленность стала хиреть. Позже, когда наступили естественные последствия такой гипертрофии хищнического хозяйства, и неудачи начали следовать за неудачами, ответственность за них взваливалась на морисков, как наиболее видных носителей новых, капиталистических принципов хозяйствования. Тогда развернулась деятельность инквизиции, и, наконец, морисков изгнали из Испании (вторая половина XVI века). Испанской промышленности был нанесен смертельный удар.

По всем этим причинам в XVI веке промышленность северо- запада находила на Пиренейском полуострове быстро расширяющийся рынок. По мере того, как оттеснялась на задний план и падала посредническая торговля итальянцев и ширилось колониальное могущество Португалии и Испании, пиренейские гавани—Лиссабон, Севилья, потом Кадикс—превращались в пункты,

Kvdc политической экономии т. II. в. 1.

через которые вся Европа снабжалась произведениями колоний, в первую очередь пряностями, красящими веществами и т. д. Целиком поглощенные деятельностью в необъятных колониях, португальцы и испанцы предоставили чужеземным купцам организацию торговли между своими гаванями и остальной Европой. В этой области немалую роль играли в начале XVI века ганзейские корабли. Даже юго-западная Германия сделала попытки приобщиться к сказочным выгодам, извлекаемым из новых колоний: такие колоссальные торговые фирмы, как Фуг- геров, Вельзеров, и др., устраивают собственные конторы в Лиссабоне, снаряжают суда для торговых сношений между югом Европы и Северным морем, добиваются разрешения на отправку собственных экспедиций в колонии.

Но когда торговля северо-западной Европы вышла на Атлантический океан, все естественные выгоды оказались на стороне Нидерландов. Они превратились в естественного посредника между югом и севером. Антверпен сделался необходиомй станцией между пиренейскими гаванями), с одной стороны, и Англией, Германией, скандинавскими странами и Россией—с другой. С половины XV

века значение Брюгге падает, Антверпен становится и остается до конца XVI века для севера Европы тем, чем был Лиссабон для юга Европы того же времени, чем на Средиземном Mojpe была Венеция для XIII—XV веков. Вельзеры, Фуггеры, Ганза—все основывают здесь собственные фактории. Но германские купцы нашли здесь только временную опору. В свободной борьбе на Атлантическом океане Ганза была вынуждена уступить нидерландцам, которых она так успешно теснила на всем протяжении средних веков, когда торговля не выходила из Балтийского и Немецкого морей, фактически сделавшихся ее внутренними морями.

Однако уже со второй четверти XVI века назревает новый переворот в области торговых сношений. Антверпен был центром более или менее легальной торговли, производившейся с ведома, если не с прямого разрешения испанских и португальских властей. Его торговое значение было неотделимо от регулярных, мирных открытых связей с пиренейскими гаванями^ в первую очередь с Лиссабоном. В конечном счете, купцы, торговавшие через Антверпен, довольствовались той долей колониальной добычи, которую соглашались уступить им испанцы и португальцы.

Но в северной части Нидерландов, отвоеванной у моря тяжелой борьбой и сроднившейся с морем в рыболовческих экспедициях, возникла, зачастую под прикрытием таких экспедиций, особая отрасль торговли — контрабанда, развивавшаяся в систему х). Державшийся сначала около европейского побережья, контрабандный промысел с течением времени расширил размах своих операций и зашел в тыл пиренейским купцам в юго-восточной Азии и в Америке. Главную роль в этой торговле играл Амстердам. Он, в противоположность Антверпену, почерпал свои силы не в регулярных сношениях с Лиссабоном, а в систематическом обходе Лиссабона и других пиренейских гаваней. В то время, как Антверпен жил пиренейской торговлей, Амстердам скоро занял самостоятельную позицию: сужение и полное уничтожение морского господства испанцев и португальцев сделалось главным условием его экономического расцвета. Для Антверпена было бы самоубийством решительно, революционно выступить против испанского короля (который был одновременно и королем Португалии), а следовательно, и против папы, от которого король получил колонии в качестве лена. Для Амстердама церковная реформация постепенно превратилась в символ экономической независимости.

Таким образом нидерландская революция и ее окончательный исход (последняя четверть Xv 1 века) по существу просто констатировали экономические различия между югом и севером Нидерландов. Десять южных штатов (приблизительно территория современной Бельгии) после нескольких лет борьбы против испанцев изъявили покорность испанскому королю и остались верными католиками. Семь северных штатов все поставили на карту, нанесли страшные удары испанцам на суше и на море, сделались решительными протестантами, дали приют гонимым в других странах сектантам (и морискам) и, наконец, добились полной политической независимости. Это—Голландия с Амстердамом во главе.

Чтобы смирить Голландию, испанцы закрыли для ее (и английских) кораблей лиссабонскую гавань. Эта мера была бы достаточно грозной для Антверпена, но, примененная к Амстердаму (и Англии), она только дала ускоряющий толчок его развитию. Голландская торговля превратилась из контрабандного в пиратский, или каперский, промысел 5). В борьбе за свою независимость Голландия в союзе с Англией нанесла страшные удары испанскому военному флоту. После того он был уже не в состоянии давать достаточную охрану мировой торговле Испании. Испанские корабли, направлявшиеся с драгоценными грузами в метрополию, захватывались голландцами и на Атлантическом, и на Индийском океане, и у берегов Америки, и у самого пиренейского побережья. В то же время изгнанные из Лиссабона го- ландские купцы уже через десять лет после этого сами снарядили флот в Ост-Индию и начали вытеснять из нее португальцев. Борьба велась с такой несокрушимой энергией, что через какие-нибудь 50 лет, к половине XVII столетия, голланды захватили огромную и наиболее ценную для того времени часть португальских и испанских владений в Азии и Африке. В Америке они вели борьбу с меньшей энергией; они предпочитали перехватывать испанские корабли, направлявшиеся в Европу. Но в конце концов и в Америке они овладели огромными территориями. С начала XVII

века Амстердам сделался преемником Лиссабона в качестве центра мировой торговли х).

Мы видели, что нидерландская торговля при своем зарождении представляла некоторые отличия от пиренейской торговли. Во-первых, ее первоначальным источником было не развитие феодального, преобладающе земледельческого производства и соответствующего способа присвоения, а развитие рыболовства и промышленности, т.-е. таких сфер экономической жизни, в которых раньше и полнее всего осуществляется отрицание феодальных методов присвоения. Во-вторых, нидерландский купец по общему характеру своей деятельности н по всему духовному облику несравненно более приближается к буржуа позднейшей капиталистической эпохи, чем к сеньеру средних веков. В-третьих, по историческим условиям развитие нидерландской торговли не монополия, а свобода конкуренции—с англичанами, датчанами, ган- зейцами, южно-германскими купцами—была той стихией, в которой она вырастала. Недаром первым голландским купцом, наиболее характерным для Нидерландов, был контрабандист, этот практический предтеча фритрэдеров-теоретиков, на целые столетия упредивший их появление.

Но такой строй голландская торговля сохраняла лишь до тех пор, пока господство на море и в колониях принадлежало пиренейским странам. Уже отношение борьбы содействовало расцвету пиратского промысла: возрождению тех примитивных форм, которые послужили отправной точкой при развитии обмена феодальной эпохи. По мере того, как Голландия овладевала португальскими колониями, она, подобно португальцам, приурочивала свои методы эксплоатации к тому общественно-экономическому строю, который находила в колониях: она брала различные ступени и переходные формы феодальных, рабовладельческих и крепостнических отношений, которые там существовали до ее появления—и даже до появления португальцев,—систематизировала и усиливала туземные методы эксплоатации и просто надстраивала над ними ново-европейскую, торгово-капиталистиче скую эксилоатацию. Следовательно, голландский колонизатор по своим экономическим функциям опять представляет переходную форму от сеньера к купцу или соединяет в своем лице того и другого. В этом смысле он возвращается к строю ранней средневековой, напр., итальянской торговли: явление, которое и впоследствии повторяется в колониях и отсталых странах и будет повторяться до тех пор, пота в них сохраняются остатки феодализма и производных от него форм.

Наконец, с свободной торговлей голландцы мирились только до тех пор, пока принуждались к ней обстоятельствами. Уничтожив морские силы пиренейских государств и овладев их колониями, голландцы постарались создать для себя абсолютную торговую монополию.

В Италии патрициат каждого отдельного торгового города старался монополизировать вею торговлю, главной, ареной которой было Средиземное море. Средневековая Ганза осуществляла на Балтийском и Северном морях торговую монополию для неоформленного союза из немногих десятков городов, из которых каждый в своей особой области оставался средневековым монополистом. Португалия и Испания, сделавшие значительный шаг к объединению в национальные государства, монополизировали всю торговлю и защищали колонии от иностранных купцов уже в интересах «всей нации», т.-е. в интересах всего португальского и испанского купечества. Но фактическое использование монопольного положения в колониях и на морях осуществлялось еще не в национальном масштабе: национальная монополия дробилась и делилась между сравнительно небольшими товариществами купцов, получавшими исключительное право на вывоз из колоний таких-то продуктов, на устройство плантаций в такой-то области, на экс- плоатацию. таких-то островов и земель, которые они откроют или исследуют, напр., в Мексиканском заливе. Таким образом португальские и испанские монопольные компании далеко еще не отрешились от средневековых отношений, когда торговцы каждого города старались монополизировать в своих руках весь обмен своей области и когда каждая торговая гильдия отстаивала в этой области свое исключительное право на торговлю определенными товарами.

Голландия сделала новый шаг вперед от средневекового строя торговли. Уже в 1602 году,—прежде чем завершилась борьба с Испанией,—купеческие компании, образовавшиеся в различных городах для организации самостоятельной ост-индской торговли, слились в одну, так называемую ост-индскую компанию. Одной из непосредственных ее задач была совместная оборона от испанских судов и захват этих судов, где и когда было возможно. Таким образом первоначальный флот компании был чисто каперским флотом, соединявшим: в себе черты торгового и военного флота. Участие в компании сделалось заповедью патриотизма. Быстро был составлен основной капитал в 6У2 миллионов флоринов, разделенный на акции по 3.000 флоринов каждая. С захватом португальских колоний дирекция компании, состоявшая из 17 членов, фактически превратилась в неограниченное правительство этих колоний. Она объявляла там войну, заключала мир, содержала собственное войско, чеканила монету, назначала и смещала по своему усмотрению всех чиновников. Только последним и разрешался доступ в Ост-Индию. Остальным пребывание в ней воспрещалось под страхом смертной казни. Для голландцев эта суровая монополия номинально была смягчена тем, что каждому голландскому гражданину предоставлялось приобрести акции компании и в соответствующей доле участвовать в ее прибылях. На практике, с повышением цены акций, это право утратило всякое значение, так как обладатели акций не расставались с ними и в продаже их не было. Ост-индская компания, национальная цо названию, превратилась в довольно узкую и замкнутую корпорацию немногих воротил, которые захватили главные выгоды ост-индской торговли. В общем на таких же основах была организована в 1616 году и вест-индская компания, в которой пиратские и контрабандные операции получили еще более длительный перевес над другими, чем в ост-индской компании.

Первые шаги в развитии торгового могущества Англии живо напоминают историю голландской торговли. Перемещение главных торговых путей на океан освободило английских моряков от подавляющего влияния Ганзы, открыло арену, на которой монополии могли сложиться только в итоге более или менее длительной свободной борьбы. Контрабандная торговля и здесь сыграла огромную роль. Но, в отличие от нидерландцев, английские моряки,—как и французские,—чувствуя за своей спиной сильное и политически самостоятельное государство, могли быстрее перейти от тайной контрабанды к явному каперскому промыслу х). Те области, которые Англия в XVI веке открывает и захватывает в северной Америке, первоначально ценились преимущественно как опорные пункты, из которых английские мореплаватели могли предпринимать свои пиратские (и контрабандные) экспедиции. Выдающиеся пионеры английских географических открытий последней четверти XVI века, Дрэк и Рели (Ралей), по существу были пираты, которые, получая государственную поддержку, могли организовывать свои экспедиции в крупном для той эпохи масштабе.

В этих операциях развивалось английское мореплавание и крепло экономическое, а также и политическое влияние английской торговой буржуазии. Короли, глухие к ее требованиям в средневековый период, уступают ей, когда, по мере ее превращения в экономически руководящий общественный класс, ее требования разрастаются в «народные требования», когда они становятся лозунгом бурных вспышек и мятежей. Открылась эра «национальной политики»,—по традиционным представлениям со времен Елизаветы, в действительности уже к половине XVI века.

!) Уже тот корабль, на котором везли долю испанского короля нз сокровищ., награбленных в Перу, попал в руки французов, и добыча досталась французскому королю: Когда судьба Карла V показала, что представляемая им Германская империя—политическая фикция, английские короли начали последовательную борьбу против привилегий ганзейских и итальянских купцов. От Ганзы требуют, чтобы она открыла свои 'гавани английским судам. Повышают пошлины на ввозимые и вывозимые ею товары. Совершенно уравнивают ганзейских купцов с остальными иностранцами (1576 г.). Следовательно, подчиняют их режиму свободной конкуренции,—но только для того, чтобы через несколько лет сделать решительный шаг к монополизации английского рынка английскими купцами: Steel Yard Стальной Двор—лондонская фактория ганзейских купцов—закрывается, и всем немцам предписывается выехать из Англии (1597 г.). Эта мера, благодаря всему направлению экономического развития, оказалась столь же премудрой, сколь неразумны были, в глазах позднейших историков, совершенно такие же меры, когда они принимались Филиппом испанским, злополучным противником Елизаветы английской.

Закрытие лиссабонской гавани для англичан оказало на них такое же действие, как на голландцев. Одна за другой возникали компании marchant adventurers—купцов, идущих на риск,—которые, подобно голландцам, стремились завести самостоятельные сношения с Ост-Индией. Это им удалось к началу XVII века. Тогда же возникла английская ост-индская компания, которая применяет, сначала в сравнительно ограниченной сфере, те же методы хозяйствования и управления, как голландская ост-индская компания, а потом, с начала XVIII века, захватывает одну за другой главные колонии последней. С конца XVI века начинаются колониальные предприятия англичан и в Америке, главным образом в Северной. Как и Голландия, Англия должна была закладывать основы своего морского могущества в упорной борьбе с пиренейскими странами. Как и в Голландии, церковная реформа становится боевым лозунгом: борьба с папизмом со второй половины XVI века приобретает огромную популярность и в низах населения. Враги папы—враги Испании, его главной опоры,— гонимые в разных странах континента, встречали сочувственный прием в Англии, находили здесь своеобразную полноту религиозной свободы, которая мирится с существенными ограничениями католиков, и несли сюда богатый промышленный опыт Испании, Франции;, Фландрии и южной Германии (главным образом со второй половины XVII века, после Тридцатилетней войны).

Эра национальной политики, открывшаяся со второй половины XVI

века, в XVII веке нашла последовательное продолжение. Но теперь ее лозунгом было уже не «Англия для англичан»,— т.-е. для торговой буржуазии,—а нечто более грандиозное: «мировая торговля для англичан». Практически это означало борьбу против торговой гегемонии Голландии. Решительная стадия этой борьбы открылась знаменитыми Навигационными Актами Кромвеля (законами о мореплавании; вторая половина XVII века). Наиболее важные пункты этих актов следующие: продукты азиатского, африканского или американского производства могут ввозиться в Англию только на судах, которые принадлежат англичанам и на которых англичанам же принадлежит численный перевес в составе команд; европейские товары ввозятся на английских же судах или на судах тех стран, где эти товары произведены; даже английские суда подвергаются характерному ограничению: они могут брать чужеземные товары только в странах производства последних, но отнюдь не из голландских складов и гаваней

Историки часто приписывают этим мерам создание морского могущества Англии. В действительности их блестящий успех вытекал из того, что они просто резюмировали, формулировали в принципиальной, обобщенной форме те фактические отношения, которые начали складываться с конца XVI века.

Против маленькой Голландии у Англии был значительный перевес сил крупного государства *). Так могло случиться, что к началу XVIII века Амстердам в качестве мирового торгового центра сменяется Лондоном. Когда Петр I поехал в Голландию учиться морскому делу, ее славные дни лежали уже позади. А через несколько десятилетий Англия начала захватывать одну голландскую колонию за другой, как за столетие с небольшим до того времени голландцы завоевывали колонии португальцев. К половине XVIII века Англия становится почти единственной наследницей наиболее ценных колониальных владений португальцев, испанцев и голландцев и увеличивает их громадной долей северо-американского материка. В сфере торговли ей принадлежал подавляющий перевес. Ее торговую монополию с некоторой надеждой на успех, иногда с крупным успехом, оспаривала только Франция. Торговое соперничество Англии и Франции составляет главное содержание политической истории XVIII века. *

*

*

В торговой истории Византии, Италии, Ганзы, пиренейских стран, Нидерландов, Англии, охватывающей в общей сложности до зд тысячелетия, имеется одна общая и постоянная черта, которая позволяет рассматривать эту эпоху под одной общей рубрикой: развитие торгового капитала. Капитал возникает здесь на базисе чуждой ему организации производства: он берет переходные формы феодальной и ремесленной организации производства, которые застает в различных странах, и не изменяет существенно этих форм, не подчиняет себе непосредственно. Совершает ли он прямое разграбление новых стран или организует его с большей утонченностью, под видом обмена, его отношение к производству остается одинаково внешним. По своим экономическим функциям он—посредник между производствами европейских стран и колоний.

Конечно, во всех колониях раньше или позже наступает пора, когда такие упрощенные методы эксплоатации окончательно подтачивают свой собственный базйс. Примитивная система грабежа постепенно сменяется усовершенствованным аппаратом единовременных контрибуций и хотя бы несколько урегулированных даней,—аппаратом, который до сих пор составляет главный элемент, напр., английского управления Индостаном. Торговый капитал не создает здесь нового экономического строя, он скорее консервирует существующий строй. Его роль и в этом случае преимущественно посредническая: обмен прибавочного продукта, произведенного при несколько видоизмененном старом экономическом строе—феодальном, рабовладельческом, крепостническом,— на прибавочный продукт, который присваивается в Европе тоже старыми методами эксплоатации, при старом же производственном строе.

Более близким отношение капитала к производству становится с того времени, когда ему приходится организовать сахар- но-тростниковые, кофейные плантации или добывание благородных металлов. Однако и в этом случае торговый кацитал не является творцом новых экономических форм, а или просто усваивает те формы, которые встретил в Африке и на островах Азии, или переносит их в новые страны, напр., в Америку. Во всяком случае здесь нет никакого шага вперед от тех отношений, в которых существовала земледельческая Европа: в купце, хотя бы у себя дома он уже не был сеньером, на колониальной почве опять возрождается феодальной эксплоататор, но еще более суровый, чем в метрополии.

В Италии и в Испании, с развитием торгового капитала, возникали отрасли промышленности, рассчитанные почти исключительно на вывоз: в Италии—производство шелковых и шерстяных тканей, металлических зеркал, буе и других стеклянных изделий; в Испании—виноделие, различные отрасли текстильной промышленности. Но для торгово-капиталистической эпохи характерно то обстоятельство, что не столько расширяющаяся промышленность ищет возрастающих рынков, сколько торговля для своих собственных потребностей создает ту или иную отрасль промышленности: промышленность играет здесь служебную роль при торговле, живет и умирает вместе с последней. При той подавляющей роли, какую играет здесь торговый капитал, понятно, что вея примитивная капиталистическая энергия направляется в одну сторону. Существование промышленности в торговых странах оказывается эфемерным, намечается то своеобразное международное разделение труда, при котором во Флоренции, Фландрии, Германии, Англии все более развиваются различные отрасли экспортной промышленности, а Венеция, Испания, Португалия все с большею исключительностью вырабатываются в торговых посредников между Европой и вне-европейскими странами. Отсюда— их быстрый экономический упадок, следующий за упадком их посреднической торговли.

Торговому расцвету Голландии и Англии предшествовали века ремесленного развития и такой мало привлекательной для феодала деятельности, как рыболовство. Здесь господство феодального производства и феодальных экономических отношений уже не было безраздельным, и не от них, а скорее из сферы промышленности (судостроение, канатное и парусное производство, мыловаренное, писчебумажное и пр.) исходил первоначальный толчок торговому развитию; вся торговля приобрела более плебейский уклад. Но в торговой истории Голландии туземная промышленность сыграла известную роль на сравнительно короткое время. По мере того, как головокружительным темпом росло колониальное царство, все капиталистические силы маленькой страны поглощались посреднической торговлей и обслуживающими ее колониальными предприятиями. Собственная промышленность падала, хотя и не в такой мере, как на Пиренейском полуострове, особенно в Испании. Благодаря более плебейскому складу всех отношений, Голландия надолго занимает видное место и в сфере морского транспорта.

Быстрое развитие английской промышленности началось с конца XVII века. Но и здесь промышленный капитал еще долго «тушевывался по своему значению перед торговым капиталом. Производственный капитал был еще настолько слаб, что создаваемые им по своему образу и подобию формы отступали на задний план перед старыми формами производства. Служебное, второстепенное значение производственного капитала обнаруживается между прочим и в том, что одной из первых отраслей, в которых он развивается сравнительно быстро, является судостроение, вырастающее на базисе транспортной промышленности х).

На протяжении значительной части XVIII столетия колониальная политика Англии, международные договоры, мир и война диктовались преимущественно интересами торгового капитала. Даже тот конфликт с северо-американскими колониями, который повел к войне за независимость (1775—1783 г.) и к образованию Соединенных Штатов, был вызван в первую очередь торговыми интересами английской буржуазии, с одной стороны, и формирующейся американской—с другой. Борьба американцев была направлена против тех сторон экономической политики Англии, которые представляли последовательное развитие Навигационных Актов Кромвеля, против привилегий ост-индской компании, против новых и новых распоряжений, закреплявших монопольное положение английской торговой буржуазии и наносивших жестокие удары широко организованной контрабанде, той сфере торговли, которая, как это уже несколько раз бывало

!) Одним из характерных примеров страны, в которой решительное преобладание принадлежит торгово-капиталистической и связанной с нею транспортной буржуазии, является Греция. Эта буржуазия наложила свой отпечаток на всю историю Греции в XIX веке,—да и теперь ее интересами объясняются многие явления внутренней и внешней политики. Уже Маркс отметил, что в XIX веке преобладание купеческого капитала связывается с господством устарелых экономических отношений, с политической реакционностью, социальным базисом которой является союз торговой буржуазии с земельной и финансовой аристократией. Все это оправдывается и в Греции. в истории, послужила колыбелью американской торговой буржуазии 6).

Старинные соперники Англии — Голландия, Франция, Испания, поспешили использовать момент для того, чтобы уничтожить ее преобладание на морях. Английский ввоз в Америку почти совсем прекратился, так как английские суда захватывались военными судами и каперами «нейтральных» держав,—будто бы для того, чтобы просто обезопасить собственную торговлю и скорее привести стороны к миру. Как известно, им не удалось уничтожить морской торговли Англии, и Голландии пришлось больше всего поплатиться за свое вмешательство: важнейшие ее колонии были завоеваны Англией, многочисленные суда захвачены, ее мировой торговле был нанесен последний удар.

В эпоху войны за независимость будущих Соединенных Штатов Северной Америки определенно наметился существенный поворот в области международной торговли. Борьба на морях выяснила, что Англии принадлежит в этой сфере такой решительный фактический перевес, что она не нуждается в закреплении его искусственными мерами, вроде Навигационных Актов Кромвеля. Не национальные привилегии, а свобода торговли понемногу становится в глазах английской буржуазии главным средством для того, чтобы расширить свою фактическую монополию в области международной торговли. Парижский мир (1783 г.), вообще говоря, оставил за соперниками Англии (а также за Гамбургом и Бременом) ту свободу заокеанской торговли, которой они добились во время войны.

Интересы промышленной буржуазии, игравшие роль привходящего момента в англо-американском конфликте, приобрели решающее значение в той затяжной борьбе, которая началась почти с первых лет французской революции и достигла кульминационного пункта в наполеоновской «континентальной блокаде». В течение всего XVIII века Франция была единственным серьезным соперником Англии по своему торговому и промышленному развитию, по значению своих колоний, по силе своего флота и армии. Вопрос о том, кто победит, во время англо-американской войны остался открытым и еще долго вызывал то скрытую, то открытую борьбу между господствующими классами обеих стран. Революция раскрыла перед молодой промышленной буржуазией Франции блестящие перспективы. Уже в 1793 году она приняла решительные меры с той целью, чтобы закрыть Францию для продуктов английской промышленности (полное воспрещение ввоза многих английских фабрикатов, непомерно высокое обложение других), а потом, постепенно усиливаясь, сделала попытку распространить эту «блокаду» на весь континент. Политические историки обычно перевертывают отношение и выводят экономический конфликт из политического *). Но декрет 1806 г., которым возвещается блокада Британских островов, говорит сам за себя. Важнейшие его пункты следующие: воспрещаются всякие торговые сношения и обмен писем с Англией. Всякие товары, идущие из Англии и ее колоний, объявляются законным призом, т.-е. всякому предоставляется захватывать их; никакая гавань не должна допускать судов, идущих из Англии и ее колоний; при попытке обойти последнее распоряжение, суда—хотя бы и неанглийские—подлежат конфискации. Декрет распространяется на Францию, Голландию, Испанию, Неаполь,—вообще на все союзные с Францией государства.

В дальнейшем Наполеон силой оружия расширил ту сферу, которая предназначалась для господства французской промышленной и торговой буржуазии. К континентальной блокаде, т.-е. к решительному бойкоту Англии, в ближайшие годы были вынуждены примкнуть Пруссия, Россия, Дания, Португалия, Австрия. Англия, не ограничиваясь эпизодическими прорывами блокады при посредстве контрабандного ввоза, стремилась проложить широкие бреши в том кольце, которое стиснуло ее со всех сторон: отсюда между прочим тот большой интерес и те крупные силы, которые Англия посвящала борьбе с Францией на Пиренейском полуострове, отсюда же международные конфликты из-за острова Мальты. Наполеон ответил чрезвычайным обострением мер, направленных против Англии, и жестоким усилением репрессий за их нарушение (напр., 12 лег каторги с наложением клейма—за ввоз запретных товаров). В стремлении сделать блокаду действительной, он совершил аннексию Голландии, части Германии у Северного моря, некоторых областей в Италии, Иллирийского побережья. Простой взгляд на карту дает ключ к той «ненасытной жажде завоеваний», которая, согласно историкам старинного склада, определила совершенно исключительную «роль личности Наполеона в истории». Несоблюдение континентальной блокады Россией, даже по Лексису, было главным поводом к последнему акту «наполеоновских» войн, к походу 1812 года.

Наполеону так же не удалось сокрушить упрочившееся экономическое могущество Англии—ее преобладание на морях, ее промышленное превосходство,—как за два столетия перед тем

РАЗВИТ];? ТОРГОВЛИ И КОЛОНИИ В НОВОЕ ВРЕМЯ

Филиппу И. Правда, под прикрытием блокады расцвели некоторые отрасли промышленности во Франции, в прирейнской части Германии, в Силезии, в некоторых частях России: расчетом на такое ее действие объясняется популярность союза с Наполеоном и продиктованных им торгово-политических мер среди формировавшейся промышленной буржуазии в континентальной Европе, в частности и в России. Напротив, те классы и группы, которые были заинтересованы в вывозе в Англию земледельческих продуктов—хлеба, пеньки, леса и т. д., требовали решительной борьбы с Наполеоном до «победного конца», и в России, напр., дворянство повторило бы переворот 1801 г. (убийство Павла), если бы Александр стал упорно следовать политике Тильзитского мира. Англия ни перед чем не останавливалась—и прежде всего перёд крупнейшими расходами,—чтобы создавать на континенте Европы новые и новые коалиции, которые выставляли громадные армии против наполеоновской Франции.

Для некоторых отраслей континентальной промышленности «континентальная блокада» принесла длительные результаты. Но во многих случаях вызванный ею промышленный расцвет оказался эфемерным. Он уступил место величайшему упадку, когда произведенные при более совершенной технике английские товары, годами накоплявшиеся в складах, по окончании блокады хлынули на континент.

До столкновения с Англией в торговом французском флоте числилось до 50 тысяч матросов. Во время войны суда были вынуждены оставаться в гаванях и во всяком случае не удаляться от берегов из опасения захвата англичанами. В результате к концу войн у Франции сохранились только жалкие остатки торгового и военного флота. Не менее пострадали и вынужденные союзники Франции: Испания, Голландия, Дания. В эпоху континентальной блокады Англия уничтожила у своих соперников более 1.000 военных судов и включила в свой флот более 4.000 захваченных торговых судов. Она же овладела и большей частью заокеанских колоний Франции и ее союзников.

Борьба между Англией и Францией по своему общему характеру лежит на границе двух экономических эпох: заканчивающейся для главных европейских стран торгово-капиталистической эпохи и наступающей новой эпохи, промышленно-капи- талистической. По своим формам и методам, по сопутствующим ей явлением, напр., по небывалому после того расцвету узаконенного пиратского промысла (каперства), по неповторявшемуся впоследствии размаху контрабанды,—она близко напоминает старинную эпоху грандиозных столкновений между Голландией и Англией, с одной стороны, и пиренейскими странами—с другой. Но по своим глубоким причинам эта борьба является предвестницей той уже близкой эпохи, когда торговый капитал стал играть служебную роль при производственном капитале и когда руководящая роль в экономических и политических отношениях перешла к промышленной буржуазии. *

*

*

В области торговли прежде всего возник капитал, и здесь же развилось старейшее подразделение современной буржуазии— торгово-капиталистическая буржуазия.

При своем появлении капитал не является представителем какого-либо нового способа производства. Он берет докапиталистические способы производства и чисто внешним образом приспособляется к ним или приспособляет их к себе, не уничтожая их старой основы. Разложение этих старых способов является здесь последствием скорее усиления прежних методов эксплра- тадии, чем применения каких-либо новых.

Не отрицая докапиталистической организации производства, капитал при своем появлении не отрицает и старых форм соб^ ственности; напротив, последние служат исходным пунктом для развития капиталистической собственности. В Европе, напр., первоначальным базисом для тех меновых операций, из которых в длинном процессе развития возникли торгово-капиталистические операции, послужила феодальная собственность. Лишь с величайшею медленностью, по мере того как растет посредническая торговля и превращается в специальную функцию особой профессиональной группы—купцов, от феодальной собственности отщепляется капиталистическая собственность со специфическими, ей одной свойственными, методами присвоения прибавочной стоимости. Не говоря уже о средних веках, даже в новое время этот процесс отделения капитала от феодальной собственности не пошел дальше первоначальных ступеней в пиренейских странах и очень недалеко ушел в колониальном хозяйстве голландцев и англичан. В торгово-капиталистическую эпоху, когда капитал в подавляющем большинстве случаев просто присваивает прибавочную стоимость, произведенную при докапиталистических организациях производства, это отделение вообще остается лишь неполным и несовершенным. Эпоха торгового капитала—эпоха смешанных, ублюдочных экономических, социальных и политических форм.

Согласно ходячим воззрениям, капитал уже как торговый капитал и буржуазия уже как торговая буржуазия несут с собою решительное отрицание общественного уклада, построенного на юридически огражденных привилегиях и монополиях отдельных лиц, сословий, гильдий, цехов и других корпораций. В действительности не свобода Конкуренции была первоначальным лозунгом буржуазии, а опять-таки всевозможные привилегии и монополии. Она создавала их в невиданном раньше масштабе, по мере того как, с постепенным развитием капиталистической торговли, расширялась арена европейской истории. От монополизации почти всего бассейна Средиземного моря итальянскими плутократическими республиками, от монополизации бассейнов Балтийского и Северного морей ганзейскими городами экономическое развитие переходило к новым, все более грандиозным монополиям: к монополизации Португалией всех сношений с Востоком, Испанией— всей европейско-американской торговли, потом к борьбе между юго-западными и северо-западными государствами из-за мировых монополий, из-за исключительного обладания необъятными колониальными странами и, наконец, к борьбе между национальными государствами европейского северо-запада. Последним продуктом этого длительного процесса борьбы, охватывавшего более 7 Уг веков, была та фактическая торговая и промышленная монополия— или по меньшей мере решительное преобладание—Англии, которая установилась к началу XIX века.

Однако монополиями городских республик или национальных государств дело не ограничивалось. В пределах каждой из таких политических единиц из массы торговой буржуазии выделяются сильные группы, которые добиваются для себя исключительных привилегий на торговлю тем или иным товаром, на эксплоата- цию тех или иных колоний. Политическая власть всеми находящимися в ее распоряжении средствами охраняет за этими группами их привилегии. Такие монополии и привилегии на долгое время создавали своего рода тепличную атмосферу для растущей буржуазии, или, точнее, сама буржуазия создавала ее для себя, пользуясь своим крепнущим влиянием на государственную власть. Даже в таких корпорациях, в которые доступ формально открыт каждому платежеспособному гражданину, как голландская и особенно английская ост-индские компании, несколько десятков круп* ных воротил фактически захватили все дела в свои руки и, умело опираясь на содействие политической власти, послушной их финансовой силе, превратились в бесконтрольных монополистов почти всех прибылей. Свобода борьбы не существует даже для членов таких корпораций, если они принадлежат к рядовой массе.

Свобода конкуренции оставляется только для таких сфер, которые не представляют особенного интереса для привилегированных монополистов или занимают служебное положение при монополизированных сферах торговли. Так, снабжение северных стран колониальными продуктами, идущими через пиренейские порты, испанская и португальская буржуазия оставляла за ганзейскими, южно-германскими, голландскими и английскими купцами, между которыми устанавливаются отношения соперничества. Но и это положение очень непрочно, оно носит более или менее эпизодический характер, принуждает буржуазию каждой страны мириться с ним. Конкуренция при первой возможности сменяется монополиями, которые послужили колыбелью сначала голландского, потом английского крупного торгового капитала.

Таким образом вся история торговой буржуазии есть история монополий, от столетия к столетию, от нации к нации расширяющих свой масштаб и отмечающих своим расширением возрастание мощи торгового капитала. Но чем дальше раскидывается царство последнего, чем шире становятся меновые отношения, тем бессильнее оказываются те искусственные барьеры, которыми национальная буржуазия каждой страны стремится охранить свое монопольное положение. Итальянские городские республики могли успешно оберегать Средиземное море, Ганза могла закрыть для других судов Балтийское и отчасти Северное моря. Но когда торговый капитал охватил все океаны и материки, когда национальные буржуазии всех стран начинают рваться к мировой торговле, тогда издержки на ограждение монополий: на затяжные, жестокие войны, на борьбу с вездесущей и почти неуловимой контрабандой, перестают покрываться прибылями от монополий. Расширяющиеся сношения перерастают узкие рамки каких бы то ни было мощных монополий, на каждом шагу рвут и ломают эти рамки, и торговая буржуазия каждой страны вынуждается к компромиссу. Имя этого компромисса—-формально свободная конкуренция. Но и здесь необходимо отметить еще раз, что для наиболее сильной, экономически развитой буржуазии, именно для английской, пропаганда свободной конкуренции больше чем на столетие становится идеологическим орудием в борьбе за сохранение и расширение ее господства на мировом рынке.

Впоследствии мы увидим, что путь торговой буржуазии—от привилегий и монополий к свободной конкуренции—был путем и промышленной буржуазии; мы убедимся таким образом, что в истории торгового капитала раскрываются многие черты капитала вообще, и в особенности промышленного капитала позднейшей его формы. нов, чего можно достигнуть, стремясь количественно определить обороты купцов за рассматриваемую эпоху, это—лишь разнести их добычу по более или менее грубым и искусственным рубрикам.

<< | >>
Источник: А. БОГДАНОВ и И. СТЕПАНОВ. КУРС ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ. ТОМ ВТОРОЙ, ВЫПУСК ПЕРВЫЙ. ЭПОХА ТОРГОВОГО КАПИТАЛА. 1926

Еще по теме Развитие торговли и колоний в новое время.:

  1. ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ИНДИИ В НОВОЕ ВРЕМЯ
  2. В.П. Колесов. Человеческое развитие: новое измерение социально-экономического прогресса, 2008
  3. НОВОЕ В РАЗВИТИИ СЫРЬЕВОЙ БАЗЫДЛЯ КОСМЕТИЧЕСКИХ ТОВАРОВ
  4. В.П. Колесова. Человеческое развитие: новое измерение социально-экономического прогресса. Учебное пособие, 2-е издание, дополненное и переработанное. - М.: Права человека. - 636 с., 2008
  5. ГЛАВА VII О КОЛОНИЯХ
  6. ГЛАВА VII О КОЛОНИЯХ
  7. Правило 7. ПОКУПАЙ ВО ВРЕМЯ ПОНИЖЕНИЯ, А ПРОДАВАЙ ВО ВРЕМЯ ПОВЫШЕНИЯ ЦЕН
  8. Закономерности развития внешней торговли США Тенденции развития
  9. Кривые «энтузиазм-время» и «стоимость-время»
  10. § 3. Формы эксплуатации колоний
  11. Отдел И. ПРИЧИНЫ ПРОЦВЕТАНИЯ НОВЫХ КОЛОНИИ
  12. Отдел И. ПРИЧИНЫ ПРОЦВЕТАНИЯ НОВЫХ КОЛОНИИ
  13. Отдел I. ОПРИЧИНАХ, ПОБУЖДАЮЩИХ К УЧРЕЖДЕНИЮ НОВЫХ КОЛОНИЙ
  14. Отдел I. ОПРИЧИНАХ, ПОБУЖДАЮЩИХ К УЧРЕЖДЕНИЮ НОВЫХ КОЛОНИЙ
  15. Развитие международной торговли
  16. Закономерности развития мировой торговли
  17. Опережающее развитие торговли онлайн
  18. РАЗВИТИЕ ТОРГОВЛИ ТОВАРАМИ.
  19. 4 СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ ТОРГОВЛИ
  20. РОЛЬ КУПЕЧЕСТВА В РАЗВИТИИ ТОРГОВЛИ РОССИИ
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Системы технологий - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Философия экономики - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика природопользования - Экономика сельского хозяйства - Экономика таможенного дел - Экономика транспорта - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -