<<
>>

глава одиннадцатая уезжаем

За морем житье не худо.

Пушкин —

Когда у нас день, в Америке ночь. —

Так им буржуям и надо.

От двух до пяти

В 1992 свежий эмигранец спросил, почему мы, так сказать, эвакуировались.

Теперь почитай все из нашего поколения завидуют, а когда едва потек жиденький ручеек, нам сочувствовали—сожалели.544 Охота к перемене мест — настрой индивидуальный, не массовый; к тому же сознавали, что это не переезд в другую страну, а именно уезд: не только возврат, просто будущее посещение виделись несбыточными. Искали причину уезда в неуспешности, да так оно частично и было.545 Иные полагали, что барьеры для себя я сам воздвиг, а они, оставшись, будут поудачнее.546 А тогда, в 1992, я рассказал, как не пробился в доктора, о жгучем разочаровании невозможностью реализовать (мерещившийся) потенциал, упомянул все больнее ранившее юдофобство. И в глазах эмигранца увидел: «Чего врешь? Просто хотел жить по-че- ловечески, погнался за просторным домом, Volvo плюс Grand Marques, парой компутеров, видаком». Не усматриваю в таком хотении ничего зазорного, но как раз к началу 1970-х мы начали «снимать ренту». Два кандидатских оклада да приработки — под тысячу в месяц.547 По тому масштабу жили справно: трехкомнатная «полногабаритная» квартира с двумя балконами в доме «сталинской архитектуры» (продана в 1994 за 120 тыс. долл. Не нами.), «жигуль»,548 а об истинной разнице в уровне жизни с Америкой — в разы! — не догадывался.549 Как и не осознавал подлинную непрочность своего положения: трудом—тщанием—разумением капитала не нажил, то есть экономической независимости не достиг. Попытаюсь заново отформулировать, что привело меня к решению эвакуироваться (жена, твердо зная, — ошибка, уезжать не хотела и принесла жертву).550

Многие настаивали, что уезжали ради детей, обычно — неправда.551 По генетически заложенному позыву к иерархическому возвышению (признаются не все) мало кто не взыскует «общественного признания» (включая отрицательное), не жаждет одобрения (разумеется, на разных «уровнях»), да и простого внимания.

Как и других, меня двигало стремление подняться: руководить—распоряжаться—влиять, произносить речи, играть роль, стать замеченным—отмеченным. (Не умею объяснить почему, а не устроило бы полутайное признание узкого круга, поэтому, а не только по внутреннему моральному запрету, к нему еще вернемся, не смог бы стать настоящим «преступником в законе»). Хотелось и полновесного материального благополучия, до предела желаний далеко, а там, простодушно не сомневался, — приложится. Путь в начальники не состоялся, свернул в науку, уверен был (кто нет?) в заслуженно-крутом возвышении, а рос медленно. Гордыня: мало встречал людей, казавшихся умнее меня

УЕЗЖАЕМ

(Брука—А.Кронрода упоминал); и чувствуя, неважно — правильно или нет, что научно-интеллектуально тот же Аганбегян (не говоря уже о Федоренко—А.Ефимове—Н.Некрасове, и такие были академики) не крупнее (организационно в подметки им не гожусь552), я огорчался, приписывал карьерные неудачи жидоедству, другим, внешним по отношению лично ко мне факторам. Размышляя, я все определеннее заключал принципиальную порочность системы по отношению и к стране, и ко мне. Скажу иначе: понял — в систему не заложен механизм ее изменения—совершенствования, а у меня, лично у меня, такого исключительно замечательного, нет реального шанса возвыситься: ну унижусь, полижу передницы—задницы, пробьюсь в доктора, а дальше? Это уже потом замелькал зряшно осудительный термин «синдром невостребованности».

Через крайнюю грань не преступал, да что крайнюю — задержался в партии. Но надоело жить под колпаком, осторожничать по телефону.553 Камнем висит на мне партвыговор, из убогого ВниПиПи податься некуда: рыпался без успеха. Интерес к науке угасал, ни на что серьезное уже не пыжился, вяло сочинял статью о критерии оптимальности экономики, до ума не довел, как говорится, «материал сопротивлялся», несуразность идеи осознал много позже.

Выше описал, как заредактировали Методологию оптимального планирования. Договорились с Юрой Буртиным в Новом мире о крупном куске по ее рукописи, взял он и статью «Ступени лестницы сте пеней»,1 а тут снимают Твардовского.

Пришел в самый разгром, Бур- тин: «Мы все уходим»; я бестактно про свое, он чуть растерянно вчиняет: «Как хотите, можете оставить тем, кто заместит Трифоныча». Пристыженный, пересекаю улицу в Известия, к Лацису. «У всех нас эта проблема, — рассуждает Отто, — но с последовательной принципиальностью вообще печататься негде; в конце концов, важно не где, а что». Замечательно он это объяснил, а публиковаться труднее, чем обычно.

Договаривался в издательстве «Радио» кардинально переделать—дополнить Оптимальное программирование, мощно помогал Д.Юдин, на чем-то застопорилось, и не очень уже расстраивался. Намыливался на пиесу «Защита без нападения» все о тех же степенях, Миша Роговой, алма-атинский письменник, поделился опытом — в пьесе все подчинено генеральной идее; поискал я идею, поматросил ее и бросил.554 Умер Александр Иванович Смирнов-Черкезов, благородный—мужественный, одиноко беспартийный член редколлегии ЛГ, вышла его (вместе с Ю.Авдеевым) книжка, сочинил для «его» же газеты заказную рецензию, ее так отредактировали, что устыдился текста на полосе. Бдительный читатель осудит: «Эмигрировал из родной страны из-за пары глупых редакторов», — но я устал сражаться с дураками, метилось, что там-то их поменьше и не так буду от них зависеть — мечты, мечты...

«Ага, — довернет нож тот же сугубо бдящий читатель, — вот его подлинное лицо, все о себе, а о стране ничего!» В 1993 такой бдун (бдец?) пригвоздил в письме на «Свободу»: «Чего Бирмана слушать, удрал в трудное время из страны!» О морали—принципах—патриотизме у нас еще будет случай поговорить, а пока — не считаю себя дезертиром по простой причине — фронт отсутствовал.

Еще в 1956 впечатлил нас рассказ «Собственное мнение» об «оправдании» служебной неморальности — вот пробьюсь повыше, а там ужо... Последовательная принципиальность прямо вела в диссидент-

Жалко, так и сгинула. Но вот эпиграф (сербская присказка):

УЕЗЖАЕМ

ство, а мы ограничивались—утешались лишь личным неучастием в подлостях—гадостях.555 Рассуждения о нации рабов, про вековую задавленность, аж на гены повлиявшую, не приемлю (однако оплошно отрицать специфичность российской культуры): миллионы российских граждан в нашем веке без особой натуги влились в западные общества, ничего специально рабского не явили, ведь не одни немцы приняли Гитлера, но покорились чехословаки, а потом — французы; увы, осознание общечеловеческой нашей сущности не тешит.

Желание же споспешествовать «исправлению» страны, ее возрождению испарилось еще и потому, что, не переборов окончательно иллюзии, не представлял, как это сделать «в рамках социализма».

Малозаметный спервоначалу разговор сыграл немалую роль. Как-то на кухне мы в очередной раз смачно хаяли отечественную экономику, потом перескочили на дипломатию и заговорили более уважительно. Кто-то, убей, не вспомню кто, отрезал: были бы дипломатами — знали бы, что не лучше, чем в экономике, пора оставить иллюзии, на самом деле все—всюду протухло. Масштаб бедствия осознавался не полностью, но зародилось желание поведать миру, как устроена советская система и ее экономика; сейчас уже не восстановлю в памяти, как догадался, что Запад знает мало.

В 1999 читатель, на десяток лет моложе меня, недоуменно укорил — как же ты тогда все еще не понял, все еще веровал в социализм с человеческой мордой лица?! Приходится признаваться — остатки верования сохранились, думал—надеялся, что беда в отходе начальства от «правильного» курса, и был готов принять идею конвергенции. Тот же читатель считает это нетипичным, мол, уже к середине 1970-х думающие люди в социализме разочаровались. Не согласен.

Когда все подобное накопилось—отфильтровалось, сработало подсознание, «количество скачком перешло в качество» — стал резче ощущать отвратное в малом—большом, все обрыдло, чувствовал себя не дома, эмигрировал внутренне. Или иначе, перестал ощущать проблемы своими, ушло желание вмешаться—подсказать—поправить, формулировал, что осознал свою ненужность стране, ее обществу. Да и совпало с «кризисом середины жизни» (он в подкорке), когда пытаешься справиться с отсутствием ее смысла, видишь бренную тщетность завышенных надежд, то есть начинаешь внутреннюю подготовку в мир иной (об эту пору частенько рушатся семьи).

В начале 1973 стало известно ранее невероятное — потихоньку выпускают евреев, и я активно заинтересовался возможностью убыть, интерес обострился опасением, как бы форточка не захлопнулась (действительно, вскоре после нас стало резко труднее). Приятель настаивал — дождись, когда хоть одного доктора наук выпустят, а от возражения, что хожу в кандидатиках, отмахивался (неизвестно, принимали ли «там» во внимание такое ранжирование, а высшее начальство меня не знало); да и подашь — не пустят, что тогда?556 Решение дозрело, когда узналось, что, оформившись на историческую родину, удается проследовать мимо — в Америку.

Почему не в Израиль? Понял (верно!) — провинция. Не восторгаясь юдофобами, не в восторге и от шовинистов—сионистов (о полузаконности брака с шиксой узнал позже). И правильно понимал, что мое знание советской экономики никому там не нужно.557

А вот в заокеанье, думалось, это-то знание и пригодится. Осуждая доносительное сотрудничество с Лубянкой, был тем не менее готов взаимодействовать в рамках профессии (!) с американскими «органами» — «торговать секретами» не собирался, поскольку их и не знал, а объяснить миру, если придется, и с их, органов, помощью, как именно (не)устроена советская экономика, считал этически не только позволительным, но и должным. Американскую обстановку, как потом выяснилось, представлял себе очень не очень, идеализировал,

УЕЗЖАЕМ -

2 8 9

но понимал, что благоденствующая громадная страна предоставляет разнообразные возможности.

Явление Грилихеса на семинар описал, через неделю, в начале мая 1973, набежал на него в ЦЭМИ (хоронили Борю Михалеве ко го), импульсивно позвал в гости. Он достал записную книжку — поезжу по стране, к концу месяца вернусь, как насчет такого-то числа, позвоню в 18.15? Непривычно — настолько заранее и так точно условливается встреча; но в час назначенный — звонок.558 Заехал за ним в гостиницу, по дороге говорю, что пригласил две другие пары. «Можно ли при них быть откровенным?» — рассмешил он меня. Уже в Америке Цви рассказал, как кожей ощутил наш общий острый интерес к эмиграции, все же прямо не обсуждали. Спросили лишь, насколько досконально Запад хочет знать советскую экономику? Ответ поразил — особого интереса нет.

Тогда же к московскому дяде, тому самому главеврею (глава вторая), прибыл американский брат, то есть другой мой дядя (и его поминал), за 80, в склеротической прострации (но заметил, что в гостинице «Россия» чай—кофе различались лишь ценой). У меня пресловутая «вторая форма» (допущен к совсекретным материалам), по инструкции о секретности следует доложить встречу с иностранцем, направил стопы в Первый отдел ВниПиПи: «Так и так, можно ли свидеться?» — «Почему же нет?»559 Тетка привела его к нам, жена ушла, реакцию ее Первого отдела вычислить нелегко, а так греха нет.560 Попросил, чтобы его сын, то есть мой родившийся в Коннектикуте (везет же людям) кузен, пригласил в гости: хотелось присмотреться на месте: что и как? Дядя не брал в толк, пришлось просить Цви; уже из Бостона он позвонил кузену.

Скоро пришло приглашение; как полагалось, обратился в парторганизацию за характеристикой, поездку «сочли нецелесообразной». Тем временем Цви отписал открыткой: был не прав, известный интерес к советской экономике наличествует.

Весной 1973 эмигрировал Толя Рубин, записал наши данные на вызов из Израиля, и сговорились: по сигналу пустит в ход. Просигналил ему в августе, вызов дошел в октябре, настало время решать. Из самых важных в моей жизни решений; до того поколебливался, хотя уже заказ вызова, приходившего по почте (ОВИР требовал предъявить конверт), — шаг серьезный, а тут сразу: все, уезжаем.561

Сейчас не вспомню никого, кроме Иосифа Лахмана, кто сразу же бесповоротно одобрил, почти все другие против: кому вы там нужны? что будете делать? языка не знаете... Толя Первозванский корил: «Слой интеллигенции так тонок, не имеете вы морального права выбывать». Запугивали преступностью (жена разрыдалась на «Вестсайд- ской истории»), безработицей, дороговизной медицины (объяснял, что в среднем жизнь продолжительнее, значит, лечатся не токмо самые богатые). Доброхоты советовали не спешить, узнать, как у первопроходцев.562 По-тихому показали письма тех, кто не устроился, ностальгировал. Мало кому открывался про Америку, тем менее что наладился на советологию, могли не выпустить. Простая мысль — изворачиваешься—врешь — не угнетала, всю жизнь ложь была обыденной.

Чтобы избежать обязательных собраний сослуживцев, уволились. Риск — оставались без зарплаты, накоплений кот наплакал, и неведомо, сколько ждать, все же так казалось лучше: и коллег не смутим, и институтские начальники не так озлятся.563 В ОВИРе на Колпачном мне сказали: «От коммунистов документы не принимаем», — сиречь оформляй уход из партии. Смухлевал — с партучета во ВниПиПи снялся полуобманом, а жену долго мурыжил секретарь партбюро Института экономики В.Орешкин. Директор, выдающий ученый Женя Капустин (ученые советы под его водительством, пока он оттуда не скапустился, звали капустниками), настоял созвать собрание: часами выясняли—клеймили, отдел оправдывался; жену на мерзкий спектакль я не пустил.

В последний день октября 1973 в райкоме жены сказал, что к чему, и без всякого якова сдал ее билет. Учетный отдел моего райкома закрыт (наверное, на учет), пошел в персековую приемную. —

Можно видеть товарища Тюфаеву? (секретарство московских райкомов делили на троих, всегда — одна женщина). —

По какому вопросу? —

По личному. —

Поличным вопросам прием через две недели, можете записаться.

Второй секретарь весь вышел, иду к секретарше третьего. —

Зачем он Вам? —

Да вот билет принес. —

Билет — куда? —

Да не куда, а откуда — партийный. —

Пожалуйста, присядьте вот здесь на минуточку.

Скрылась в кабинете, какое-то движение, зовут в предбанник пер- сечки, посидел еще, ввели в кабинет, ан, бюро райкома в полном сборе.

Детали подзабылись, в 1988 мне в Москве многое из тогдашнего моего же рассказа напомнили. Стол — буквой Т, на перекладине — сама Тюфаева, на одной стороне ноги — я, насупротив — члены бюро, ухмыляется второй (нашелся). «Смотрите, — говорю, — не впервой с Вами встречаемся, и встречи не больно приятные». Лыбится ширше, як трамвай на повороте: «Надо видеть, с кем имеешь дело, сразу Вас раскусил».

Подобного случая в районе еще не было, персечка пожелала формально осудить по полному ранжиру. Задача — не допустив «выход по личному заявлению», изгнать отступника; спектакль для этого и для вящшего воспитания членов райкома. Да и самой любопытно — по собственной воле исключает себя из касты, лезет под капиталистическое ярмо.

Рассказываю не только для похвастать (тогдашней!) находчивостью, но еще раз показать, как это делалось. Необычность, если хотите, пафос моего случая: долголетний опыт научил членов бюро, что их все боятся, — в судилище лишь робко оспоривают частности да молят

о снисхождении — они не привыкли к столкновениям с человеком, который не зависит от них, ведет себя на равных, перечит. Смотрят на меня неприязненно—любопытно. Впрочем, на их территории я чуток подыгрывал, не все говорил до самого конца: не совсем был уверен, что выпустят, а озлившись, могли напакостить. Вопросы задает персечка.

ю* — Слушаем Вас. —

Для воссоединения семьи выезжаю на постоянное жительство в Израиль, согласно Уставу, членами партии могут быть только граждане СССР, по сложившейся практике выезд в Израиль связан с потерей гражданства.564 Поскольку, не сдав билет, нельзя эмигрировать, прошу считать выбывшим из рядов. —

Ну а там? —

Пока не знаю, думаю, вступлю в одну из двух компартий Израиля.

Возразить на беспардонное мое вранье нечего, вдаваться в обсуждение, какая из них лучше, а какая хужее, персечке неподсильно, приходится менять курс. —

Ваше лицо мне знакомо, Вы у нас на бюро были? —

Да, год назад, Вы не захотели снять с меня выговор. —

Что значит не захотели, наверное, не заслужили. —

Основной аргумент — моя борода. —

Ваша борода отражает Вашу идеологию! —

А эти бороды какую идеологию отражают? — показываю на портреты. —

Не кощунствуйте! —

Нет уж, это Вы кощунствуете: по какому праву говорите со мной, как с мальчишкой? Я ведь Вашу прическу не обсуждаю.

На выручку бросается второй секретарь —

Почему уезжаете, что за причина? —

Их несколько, главное — опостылел антисемитизм, потому и еду туда, где его нет по определению. —

Да что Вы, — вступает другой член бюро, — антисемитизм запрещен законом, Вы посмотрите, сколько евреев-ученых, евреев-пи- сателей! —

Давайте считать и сколько евреев в ЦК, в Совмине; да и у вас тут, в бюро райкома, таких не вижу. Это во-первых. А во-вторых, спросили как-то Хрущева в Париже об антисемитизме, он ответил вроде Вас, назвал процент евреев среди художников—врачей—ученых и спрашивает: «Ну а какой процент у вас?» «А мы не считаем», — ответили ему. Так вот, если бы и здесь не считали, я бы остался. —

А Вы не думали, как Ваша эмиграция повлияет на отношение в стране к евреям? — Видите ли, моя жена — русская, давайте вместе подумаем: как повлияет ее отъезд на отношение к великому русскому народу?

Зашла персечка с другого конца: —

По партбилету вижу, Вы хорошо зарабатываете, мы так много не получаем. —

Что ж, — старательно изображаю смирение, — при социализме платят по труду.

Разговор сбился на экономику, я резко отозвался о надвигавшемся уже тогда, однако мало кем замеченном кризисе.565 Член спросил, что же я предлагаю. Отвечал вдоль наших линий реформы 1965, частную собственность не поминал не из увертливости, а просто сам, как уже сказал, не дозрел, применяя модное тогда словцо, — думал в терминах конвергенции двух систем. Не я один, о конвергенции писал и Сахаров. Оговорюсь и здесь — винить его не приходится, в конце концов, физик имел право на ошибки не в своей области (воспользовался скудно), тем более при остром недостатке информации о другом мире, тем более что о конвергенции писал с соавторами (хуже, что повторил слова о конвергенции через 15 лет в Воспоминаниях). Но как квалифицировать многих (!) западных (!) политологов (!), превозносивших конвергенцию в 1950-х и вопивших о ней почти до последнего времени?566

Милое собеседование длилось часа два, наконец персечка предложила исключить по идеологической несовместимости, я не залу- пался, члены голосовали обыденно единодушно. Наутро сдал документы в ОВИР.567

Решения ждали пять месяцев: ходил—спрашивал (жена в ОВИРе на Колпачном так и не побывала), все без толку, ничего определенного никто не говорит. Труднейшее время, все жданки прошли, наверное, самые долгие пять месяцев в жизни. Слава богу, друзья не отвернулись.568 Издалека поддерживал Грилихес, слал книжки, письма, давил на шишек, чтобы жали на разные кнопки; в канун разрешения пришла его открытка: сенатор Тэд Кеннеди перед поездкой в Москву обещал Полу Самуэлсону хлопотать.569 Пока разоряли гнездо: обменялись квартирами с сестрой жены, что-то распродали—раздарили, закупали пластинки, докупали книги (располагали — для детей, а они споро американизировались).

Хотел вывезти рукописи, личные письма и пошел в приемную ГБ на Кузнецком. Дежурный предложил подождать, скоро появился некто в штатском, назвавшийся Александр Иванычем. Как уже потом сообразил, в разговоре он прикидывал — не вербуюсь ли я, а поняв, что не за тем пришел, помягчел, беседовали почти дружелюбно, пообещал навести справки, продиктовал номер телефона. С затеей насчет рукописей ничего не вышло, скучно рассказывать, как меня элементарно надули с ними в Шереметьеве (обман раскрыл уже в Риме и послал бессмысленную жалобу Андропову, грозил, дурачок, международным скандалом); но, возможно, встреча с «Александр Иванычем» сослужила хорошую службу, он явно из отдела, занимавшегося эмиграцией, и дальше надзирал наше дело без личного озлобления. При всем том, наверное, я фантазирую, преувеличиваю свою роль (может, и отдела такого не было), плевало на меня ГБ слюной, и выпустили к очередному наезду мистера Никсинджера.570

Как бы то ни было, в начале апреля пришла долгожданная открытка из ОВИРа. Лихорадочные сборы, оформление последних документов (в основном малосмысленное — по дурацкой чьей-то прихоти не разрешалось вывозить подлинники), борьба с таможенниками — отправили багажом тысячи томов, они каждый (!) перелистали. Вечером 24 апреля собралось за сотню гостей (ни до, ни долгие годы после не ощущали себя столь важными персонами), среди них и такие, кому было что терять, но омерзело бояться — верный знак перемен в обществе.571 В большой нашей квартире, уже без мебели, стояли—разговаривали—шутили, отъезды еще внове.572 Лишь отчаянные трусы исчезли, один улизнул в командировку в Ленинград. И на аэродроме провожала порядочная толпа порядочных людей.

25 апреля 1974 (португальские капитаны ознаменовали дату революцией) ни свет ни заря катим в Шереметьево.573 В очередной раз заверяю провожающих, что через 5 лет вернемся штатскими гражданами (так и думал), таможенники придираются, я стою твердо, они отступают, делаем ручкой со знаменитого балкончика. Быстрый полет (хватив дармового в 1-м классе аэрофлотовского коньяку, проспал исторический момент пересечения границы, стало быть, высвобождения из совгражданства), и мы унесли свои гены из России.

На летном поле в Вене сначала увидели дюжих автоматчиков: страхуются от террористов. Прибывших разделили на «прямиков», следующих в Израиль, тогда большинство, и тех, кто «мимо» (в Израиле звали наоборот). Усадили в шикарный автобус, роскошь тем и кончилась, пристанище — в громадной грязноватой квартире известной эмигрантам Бетины; отвели комнату на четверых, велели наутро явиться в контору Сохнута. Там поагитировали за Израиль, а вдруг передумаем. Обычно уламывали часами, бывало — успешно, но, выяснив, что жена — шикса, сразу же отпустили под крылышко «Хайа- са», ведавшего вместе с «пресловутым Джойнтом» неизраильским потоком; «Хайас» оргхлопотал, «Джойнт» финансировал.574

Позвонили в Москву, приятельница расплакалась в трубку: «Уже смирилась, что сгинули и не увижу, будто с того света». Звоню в Сан- Франциско недавнему предшественнику, едва поздоровавшись, спрашивает: «Членство в партии объявите?» — «Конечно, не для того эмигрировали, чтобы начинать враньем». — «Ну и правильно!» Объяснилось наутро в «Хайасе»: заполнили анкеты, и о Штатах сказали забыть — особый закон запрещает впуск ранее пяти лет по выбытии из рядов.

Аккуратная, немецки чисто-чинная, приятно нешумная Вена на нас произвела — как-никак, первая в жизни западная страна. Обратили внимание на узкие по фасаду и глубокие магазинчики, удивились мытью шваброй тротуаров перед ними. Ахнули в Музее естественной истории: просторно—богато—зрительно; они на Западе в другой весовой категории, сотрудники (кураторы) пристойно оплачиваются. Детям приглянулся зоопарк. Подивились празднованию с демонстрацией 1

Мая, вот тебе и капитализм. Вена — промежуточная остановка; долго ехали непривычным европейским поездом: направо—налево — альпийские аркадии. Ночью шум за окном, вбыли в кипуче-бурную Италию.

В Риме, как и в Вене, хайасовцы твердят: в Америку не впустят, заполняйте бумажки на Канаду (Австралию мы отвергли сразу). Отпираемся, на нас нажимают, скрепя сердце согласились одновременно оформляться в обе страны. Процесс на Канаду занимал месяцев семь-восемь, въезд в страну обетованную оформлялся почти два месяца, а пособия «Джойнта» не хватает. Со-эмигранты, за редкими исключениями, впечатляют, как бы это, «социальной чуждостью», какие-то не такие, хитрят—врут, и нас старались облапошить. Периодически объявляются пропагандисты—агитаторы из Израиля; немало в Риме и угодивших сначала туда, теперь трудно пробираются за океан, с Юрой Маркишем по сих дружим.

Поразила неэффективность «Хайаса», первой американской организации, с которой столкнулись: с документами работают из рук вон, элементарно ошибаются, ощериваются на любую попытку предотвратить ляп, густо сплетничали о взятках. И тут исключения: с одной сотрудницей мы подружились. Лишь потом, в Америке, понял — эффективны частные фирмы, «делающие прибыль» (то есть занимающиеся, УЕЗЖАЕМ

по моему определению, экономической деятельностью); а госслужбы и всякие общественные—полуофициальные организации типа «Хайа- са» (основная часть его расходов оплачивается федеральным бюджетом за счет ассигнований на эмиграцию) напоминают советские образцы. Немало могу сказать и об организациях, включая прозванные «джуйка- ми» еврейские, занимающихся эмигрантами в самой Америке. Цель, разумеется, благородная, а эмигранты изворачиваются—жульничают, все-таки персонал и общая их атмосфера припахивают советским.

Снимали квартирку в пригородной Остии. Хозяин знает дюжину английских—немецких слов, при слове «коммунист» показывает, как целится из ружья, на бытовые претензии безвариантно отвечает «до- подомани» (послезавтра); разрешал иногда пользоваться телефоном, после звонка из Америки иначе как «профессоре» не величал. При отъезде зажилил, не церемонясь, залог.

Гостиницы зовем «отелло», дорожный знак, запрещающий проезд, — «кирпиччио». Удивляемся проникновению в итальянский по- сконно русских слов: баста—библиотека—касса—культура—мафия—температура—чао. Шутки-шутками, а настроение из-за неопределенности падает, впадаю в хреновато—задумчивое состояние.

В метро разговорились (для тогдашнего моего английского подходящее бы иной глагол) с белым южноафриканцем. Подзудил: «Что, за свободой поехали?» — «Да», — старательно не заметил я иронию. Он впал в пафос: «Запомните, это говорю вам я, родившийся и живущий на Западе, — свобода только внутри нас». Ничуть не хуже набившей оскомину пошлой дурости: «Свобода — это познанная необходимость» (примитивизируя — осознал в концлагере его необходимость и чувствуешь себя свободным; епископ в Вестминстере проповедовал; свобода есть свобода от греха). Но, но... помните, я формулировал выше свободу как вызволение от коллективного интереса? А вообще-то свобода — это более-менее достаточно (совсем достаточно не бывает) денег да малоограниченная (неограниченной тоже не бывает) власть над самим собой. И надо определить, свобода от чего — от государства—жены—тщеславия—привычек, да и позыва сочинять мемуары...

Пока суть да дело, натощак бродим по, прошу прощения за штамп, Вечному городу, заскакиваем в неземные музеи, норовя в бесплатные дни.575 Похаживаю в некую хитрую организацию — называет ся библиотекой русских книг, дают читать на дом и поощряют слать «туда», выдают лиры на марки. Через пару лет ЛГ все это на полосу подробно и на удивление точно описала, так что никакого секрета не открою — ходил я в филиал нью-йоркской конторы под ЦРУ, пропихивавшей антисоветские писания в СССР и другие соцстраны. Контора закупала русскоязычные книги—журналы (включая и мои две книги, а также журналы, в которых печатался), и не очень важно, все ли издатели—авторы знали истинный финансовый источник. Увы, куда хуже с реальным просачиванием литературы в страну (в 1988 «на месте», то есть в Москве, убедился в этом).

Как-то звонок из «библиотеки»: —

Ирина Алексеевна желает с Вами побеседовать. —

Кто такая? —

Гм, Вы не знаете? У нас работает. —

Что ж, милости прошу, запишите адрес. Какое время ей удобно? —

Да нет, Вы далеко живете. —

Потому и предлагаю, ей добраться сподручнее. —

Но она хочет, чтобы Вы приехали. —

Не пойму, встречу не искал, хочет беседовать, пусть и приезжает. И собственно, почему не сама звонит?

Других попыток не последовало, потом полуслучайно проведал, что своему начальству в нашем «куда надо» доложила — на контакт Бирман не идет. На самом деле с исследовательской частью ЦРУ потом я взаимодействовал, и отношения не враз испортились, но ее рапорт лежит в моем досье, чувство же собственного достоинства помогает редко. Позже она работала секретарем—переводчиком знаменитого писателя, много лет редактировала известную газету, положительно отмечает ее в Воспоминаниях Сахаров. В 1998 в Москве напечатано интервью с ней — темнит. В 2000 отдала богу (черту?) душу, в московских газетах — хвалебные некрологи.

Оформили в «Хайасе» анкеты и справки о здоровье, назначают прием у консула. Разъясняет строгость эмиграционного закона к бывшим коммунистам, однако тут случай особый и специально будет разбираться.576 После приема переводчица приглашает заглянуть в ее кабинетик, задает курьезно-странные вопросы, и проясняется, что имеем дело с плохо-грамотной коллегой Ирины Алексеевны. Отре- УЕЗЖАЕМ

зал: «Слушайте, зачем же с Вашими боссами через Вас разговаривать, вот приедем в Америку, там с ними и встретимся». Добавил — есть к ним дельце (друг не мог законно выехать, просил обратиться к ним). Мнется, благодарит за беседу.

Охватывает чувство одиночества: дом родной далеко-далеко, новый огромный мир приветливо-равнодушен, что же и как с нами будет? Знаем уехавших чуть раньше, так ведь у них свои заботы, сами не обустроились. Написал кузену в Лос-Анджелес, ответ доброжелательный, однако же не зовет — валяйте ко мне.577 И ярко помню — звонок из Америки: все в порядке, вас впускают. Тут же почта принесла письмо Грилихеса — хлопочем приглашение в Харвард, проявлен интерес и в Вашингтоне. Ура-а-а, от избытка чувств вприпрыжку выскочил на улицу, попрыгал и вернулся, разделить не с кем: жена с детьми ушла на весь день, позвонить некому. Первый в длиннющем ряду случаев. «Поговорить не с кем» значит некому рассказать о себе (своем мироощущении). Да вот и не столь давний пример: узнал, что в Москве вышла моя книга. Не первая, но писателю каждая дорога, а с кем поделиться?578

Наутро звонит переводчица, просит заехать. Выясняется, консул рекомендовал впустить, Вашингтон утвердил, сроки теперь зависят от поворотливости «Хайаса». Пишу и вижу — читатель уже заключил, что и консул «оттуда». Нет, в Америке это не так делается, а про звонок из «библиотеки» я рассказал, переводчица совмещала обязанности, консул же от ее ведомства не зависел.

На радостях ринулись в Венецию—Флоренцию. Второго июля 1974 утром улетели. Вечером, уже по местному времени, встретили в Нью-Йорке хайасовцы, примчался за нами в гостиницу Толя Рубин, и наутро, в канун Дня независимости, влетели в Вашингтон, подле которого с тех пор и живем. Совсем неплохо.

<< | >>
Источник: Бирман Игорь. Я — экономист (о себе любимом). — М.: Время. — 576 с. — (Век и личность).. 2001

Еще по теме глава одиннадцатая уезжаем:

  1. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ ЭКОЛОГО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ
  2. Глава 12 Одиннадцатый закон урожая: Часть урожая остается для вас
  3. Лекция одиннадцатая МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОРЯДОК ПЕРЕД ВЫЗОВАМИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  4. Глава 22. ЭКОНОМЕТРИКА В ПРИМЕНЕНИИ К ИССЛЕДОВАНИЮ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЦИКЛА (глава написана Ричардом М. Гудвином)
  5. Глава 5. Организация как феномен Глава 6. Жизненные стадии и циклы организации
  6. Глава II. ДОГОВОР СТРАХОВАНИЯ Исключена. - Федеральный закон от 31.12.1997 N 157-ФЗ. Глава III. ОБЕСПЕЧЕНИЕ ФИНАНСОВОЙ УСТОЙЧИВОСТИ СТРАХОВЩИКОВ
  7. Глава 7
  8. Глава 6
  9. Глава 5
  10. Глава 4
  11. Глава 2
  12. Глава 3
  13. Глава 1
  14. ГЛАВА II
  15. Глава 3.
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Системы технологий - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Философия экономики - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика природопользования - Экономика сельского хозяйства - Экономика таможенного дел - Экономика транспорта - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -