<<
>>

глава девятая отраслевое оптимальное

В НИИ экспериментально выясняли, где у таракана орган слуха. Ставили его на стол и шумели, таракан убегал. Затем отрывали ноги, опять ставили на стол, опять шумели, таракан не двигался.
Научный вывод — орган слуха у таракана в ногах.

Народно-научный фольклор

Остепенившись в кандидатики, я призадумался. Как раз в том самом сакраментальном возрасте, учения не создал, проповеди не говорил, Лазаря не воскресил, все же вроде бы все в порядке, публикации идут чередом, приступаю к Оптимальному программированию, что еще? К ученым своим занятиям относился по-смешному серьезно, хотелось научных свершений и их честно заслуженного признания. В рационализации перевозок прикладного успеха не добился,495 специалистом по транспорту себя не ощущал, да и понимал, что научной проблемы, подходящей для юного моего умения, там нет. В принципе надо идти от задач к методам, а не наоборот — задача должна «созреть», наверное, тут частичное объяснение нашей конечной неудачи.496

Пробовал «поднять» задачу, рассматривал ее в диссертации- книге более общей — рационализация системы снабжения; как и с перевозками, дело не пошло по элементарной причине — в рационализации-оптимизации снабжения никто не заинтересован. Тружусь в строительстве, натурально хочется употребить линейное программирование в нем, но нет объекта применения; яснее вижу теперь, что вдобавок к прочему не получалось из-за индивидуального, м&ио- стандартизированного характера строительства. В диссертации порассуждал об употреблении новых методов для размещения промышленных предприятий (до написал в ж. Экономика строительства, сподобившись, таким образом, на приоритет, в литературе о нем ни гугу), этим и занялся.

Сначала мы формулировали проблему как «задачу о размещении»,497 лишь позже ухватив, что речь идет об «отраслевом оптимальном планировании» (надо бы еще добавить «перспективном»).

Оно и стало моим главным научным занятием, на эту тему я напечатал пару десятков статей и был, как это называется, титульным редактором двух книг, соответственно названных.498 Прокламация оптимизационного подхода сыграла едва ли не решающую роль в подъеме—утверждении ЭМН, все же реальных практически значимых задач на оптимум не обнаруживалось. Свой подход Канторович изобрел, размышляя над раскроем листов фанеры с минимумом отходов. На первый взгляд, подобных «раскройных» задач множество, однако специальная методика линейного программирования обычно не требуется, достаточны «пробы и ошибки» (по-научному, метод тыка). Перевозки? Дело помасштабнее, так ведь и на Западе оно (теперь!) идет не дальше учебных примеров. Рассуждали об оптимальном народнохозяйственном планировании, но дальше моделей—докладов—статей—диссертаций не пошло, причины уже назвал. А вот оптимальное отраслевое казалось самым подходячим.

Кратко, в двух абзацах, про деятельность отраслевых министерств и отраслевых же отделов Госплана. Для перспективного планирования они вместе «подготавливали вопрос»: что—где—когда строить—реконструировать? В каждой отрасли строятся новые предприятия и реконструируются существующие. Определяя, где и какие заводы воздвигать—перестраивать, экономисты руководствовались общими соображениями, высокопарно титуловавшимися «социалистические принципы размещения производительных сил». Принципы представляли собой набор тривиальных истин: поближе к источникам сырья—топлива и к потребителям, хорошо также, если на месте имеется рабочая сила, и т.п. Сами по себе принципы не безумны, все-таки как их совместить, как измерить каждый их них и соизмерить все вместе? Редко все наличествует в одном месте; куда же предприятие сажать — около месторождения сырья—топлива или же местоположения потребителей? насколько около? какой объем производства задавать? В длительном процессе прикидок, (пере)составления специальными проектными институтами («гип- ро») «технико-экономических обоснований» (ТЭО), обсуждений-согласований разные начальники, прежде всего в отраслевом отделе ЦК и в аппарате Совмина, «решали вопрос», причем напор прыткого секретаря обкома, желавшего завод «у себя», нередко перевешивал все доводы.

Легко обругать процедуру, тем более что творилось немало глупостей, было в ней все же и положительное, хотя бы участие специалистов.,

Ничуть не меньше министерства—отделы занимались и текущим планированием — устанавливали, сколько—чего произвести в следующем квартале—году, кому и в какие сроки поставить продукцию. Считалось, что только так, централизованно, можно рационально организовать производство и его связи, не произвести ненужное, избежать «излишне дальних» перевозок. Теоретически—мо- дельно, плохого тут мало, однако по меньшей мере три причины предопределили катастрофический неуспех (да и не можно «вставить в модель» все существенные обстоятельства). Одна — предприятия начисто лишались инициативы (не говоря уже об отсутствии интереса, порождаемого частной собственностью), а поскольку сверху видно отнюдь не все, многое пропадало втуне. Вторая — не было технической возможности сделать такой централизованный план удовлетворительно хорошим. В терминах программирования, натужно гнались за сбалансированным планом, было не до оптимального. Последняя по счету — в планировании исчезала экономика: все определялось в штуках—тоннах—литрах—метрах, экономические, то есть ценностно—стоимостные критерии в бюрократической процедуре не работали.

Не мороча читателю голову деталями наших подходов—методов и практических результатов (менее чем скромных), суть такова. Для текущего отраслевого планирования мы предлагали оптимизацию снабжения—перевозок. Что же касается перспективных планов отраслей, мы предложили не рассматривать каждое предприятие в отдельности, а ставить общую задачу по отрасли и настаивали также на надобности вместо словесных «принципов размещения» руководст- 9

- 1398 воваться численным критерием — минимизация общей суммы затрат на строительство, дальнейшую эксплуатацию предприятий и транспортировку их продукции.499 Звучит банально просто, звучит теперь, а тогда и спекулятивные обсуждения, и попытки решать практические задачи были очень непросты.

Наши старания направлялись к разработке плана на основе стоимостного лишь критерия, хотя в советской экономике он объективно не мог вобрать в себя многообразие великого множества различных целей—обстоятельств.

Да и не мог быть верным уже по «неправильности» советских цен. Оппоненты «слева» настаивали — критерием должен быть не минимум затрат, а максимум прибыли. Долго объяснять, пусть читатель поверит на слово, что тут подходящий пример практической негодности абстрактно-теоретически безусловного: в нормальной экономике конечно же ориентируются на максимум прибыли, но при советских ценах... К тому же в рамках задачи мы и не пытались определить потребность в продукции отрасли, считали ее заданной; упоминаю не для запоздалой самокритики, а потому, что в условиях той же самой нормальной экономики потребность и должна быть главным для «перспективного плана отрасли».

Маломощные (ламповые!) компьютеры практические задачи в симплекс-методе не брали, нам как-то удалось втискивать их в транспортные алгоритмы. Начали расчетами по керамической (не зря же я оттачивал там умение планировать) и цементной промышленности, потом занялись и другими отраслями стройматериалов.

Тема стала главной для Института экономики и организации промышленного производства (ИЭОПП) Аганбегяна под Новосибирском. Обольщая, он уверял, что в Академгородке больше солнечных дней, чем в Сочи, все-таки перебираться не поманывало.500 Небтврати- мо возникла конкуренция, натурально там старались не замечать и нас самих, и нашу работу; я не слишком поддавался, но шаг за шагом сила сломала солому — тот институт признали ведущим в стране в этой ипостаси.501 Позже проблематикой стали заниматься также в СОПСе и в ЦЭМИ. Ученые конкуренты старательно замолчали две методики, написанные мной в соавторстве и отработанные на примере промышленности строительных материалов.502

Про наши старания прознал зампред Госстроя С.Гинзбург, из сталинских еще наркомов, и захотел на этом выпендриться (видел во мне «изобретателя»). Вызывал, звонил в неурочные часы домой, спрашивал, чем помочь организационно, а я полуинстинктивно уходил от высокой заботы; когда его переставили на Стройбанк, отпихиваться стало легче. Пуще всего отталкивал в Гинзбурге как раз организационноначальнический подход, по сути, он и не пытался вникнуть в суть.

В принципе я был, конечно, не прав, инстинкт работал не туда — делая дело, не обойтись без высоких покровителей—организаторов (и/или спонсоров). Впрочем, уже потом, когда конкуренты обзавелись высокой поддержкой, а потому и многим необходимым, все едино ни хрена не вышло — плановая система в оптимальности планов не нуждалась.

Образовался в Госплане специальный Отдел экономико-матема- тических методов; по рекомендации замзава проф. Н.Кобринского позвали заведовать подотделом (надотделов не изобрели, впрочем, «подотдел» ничуть не хуже «департамента»). Пост — номенклатурный; среди прочих благ полагалась «кремлевская столовая». Отдел кадров, запомнил и фамилию злодея—зава — Козлов, не пропустил, в высокое крапивное семя я не сподобился, наняли В.Чернявского.

В НИИЭСе далековато от реального внедрения—употребления методики, и я устремился «по принадлежности» в отраслевую шарагу: Центральный (как же еще?) институт научно-технической информации и экономики промышленности строительных материалов Министерства промышленности строительных материалов СССР — Цниитэ- стром (потом как-то переиначили, получилось еще замысловатее); поддался иллюзии быть ближе к возможности реализовать идею. Дали мне отдел, то есть больше штатных единиц, чем в НИИЭСе, обещали помочь внедрять: институт прямо подчинен Министерству, оно и прикажет, потому, мол, что как раз и заинтересовано. Нет, не было; хотя с начальником планового управления, Фимой Куцманом, я учился в институте и приятельствовал, хотя пробивались и к высокому начальству, побывали аж лично у министра, хотя поддерживал нас и отраслевой отдел Госплана, никому наши оптимальные планы не требовались.

Через несколько лет, после эпопеи, о которой в следующей главе, ушел в институт с еще более длинным названием — Всесоюзный на- учно-исследовательский и проектный институт экономики, органи зации, управления производством и информации лесной, целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности Министерства лесной и лесоперерабатывающей промышленности — ВНИ- ИПЭИлеспром (еще сокращеннее — ВниПиПи).

Там тоже дорабатывал—внедрял (пытался) те же методы с тем же результатом — ничего толкового с отраслевым перспективным оптимальным планированием не получилось. Как и с перевозками—снабжением: утех, кому методы назначались, недоставало личного интереса, включая интерес выслужиться перед высоким начальством; в конце концов отстал от меня Гинзбург.503

Из занятий темой извлек урок — не всегда люди понимают то, что кажется тебе очевидным, это не их вина, а твоя беда, поэтому не уставай объяснять—пропагандировать—завлекать.504 Сыздавна, чуть ли не пару веков, известны три стадии движения научной идеи. Первая: «Что за чепуху вы несете!». Вторая: «Возможно, что-то в толкуемом вами следовало бы обсудить, но тут неточно, а тут явно неверно». Третья: «А чего вы ломитесь в настежь распахнутые ворота?» Рецептов пропаганды не знаю, а самое, конечно, трудное — перейти от первой стадии ко второй, то есть уговорить—заставить слушать тебя, обсуждать всерьез (бывает, и сам сомневаешься).

В 1967 ученый совет Цниитэстрома двинул «Комплекс работ по отраслевому оптимальному планированию в промышленности строительных материалов» на Государственную премию. Сознавая, что премию не получить, я занимался этим из голой любознательности. Сознавал правильно — Комитет по премиям, придравшись к формальностям, не внес нас даже в опубликованный список выдвинутых.

На следующий год несколько ученых советов двинули Аганбе- гяна—Л.Козлова—В.Маша—М.Албегова—Чернявского, а также Я.06- ломского (зав того самого Отдела Госплана, куда меня не взяли), ко- го-то еще и уже знакомого читателю Ковалева, на госпремию за развитие и внедрение методов оптимального отраслевого планирования.505 На заседании научного совета в ЦЭМИ, оформлявшем выдвижение, Канторович и Витя Волконский предложили дополнить список мною. Я полез выступать, оговорил некоторое неудобство, поскольку самого довыдвинули, и посулил преодолеть затруднение в конце речи. Напомнил, что Адам Смит был профессором не экономики, но этики и неморально выдвигать Ковалева, ничего научного не свершившего, хотя, добавил, не один он в этой славной компании из чиновников. Ковалев к тому же опозорился безграмотной книгой и ведет в ВЭ отдел экономико-математических методов, где из номера в номер идеологические атаки на ЭМН. В общем, премию никак не заслуживает; а я благодарю за честь, однако отказываюсь делить с ним компанию. И уехал. Председатель, акад. Ефимов, резюмировал: по правилу полагается не более 12 человек (нечертова дюжина), для Бирмана нет места, да еще он сам взял самоотвод, так что голосовать его не будем. Встал С.Хейнман — самоотвод Бирмана условный: пришлось в списке оставить. Ковалев не набрал половины голосов, меня довнесли. Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, через положенное время список появился в газетах — без Ковалева и без меня, к тому моменту на мне уже висел партвыговор (см. следующую главу). Позвонил в Комитет по премиям, ответственный секретарь, намекивая на выговор, мямлил про секретность процедуры. Как учинить общественный скандал, я не знал и далее не активничал, в конце концов премию никому не дали.

Где-то ближе к концу 1970-х знакомят меня с канадским советологом, он спрашивает: «Откуда мне знакома Ваша фамилия, чем Вы там занимались?» Выясняется, что он написал книгу ли, диссертацию о попытках оптимизировать развитие советской цементной промышленности, причем меня (мои публикации) среди других упоминает. Читатель первый раз сталкивается в книге с советологом и должен вообразить картину — в далекой Канаде, не побывав в Москве, молодой ученый ищет—изучает литературу, что-то выясняет—описывает; вдруг перед ним возникает человек, который как раз то, что он по каплям выуживал из отраслевых журналов, знает изнутри. Вопрос: что канадец? Ответ: испарился. Наверное, не хотел (боялся?) узнать, как на самом деле. Фамилию его я тут же забыл и более не натыкался.

Спустя 20 лет удивился, что вокруг той же тематики — оптимальные перспективные — еще кормятся в московских отраслевых институтах (к тому времени приобретших видовое название «Нииговно»): печатаются—защищаются—получают премии. Даже в 1992 изображалась активность.506

Из НИИЭСа—Цниитэстрома—ВниПиПи немногие способные—интересные люди уходили в академические институты. Другие халтурили, мало кто добросовестно вкалывал. От безделья (только ли?) непрерывные склоки. Когда иллюзии отраслевой оптимизации размерещились, я все же попытался в академическую науку. В ЦЭМИ ставили условием обслуживать Федоренку пером, а в Институт экономики не взял Л.Гатовский.507

Десяток лет доцентом на полставки учил «руководящие кадры» судостроительной промышленности в Институте повышения их квалификации, иногда — и в других. Но и это не токмо для заработка ради: читая лекции на разные темы, я выходил за узковатые рамки собственной работы, узнавал от слушателей о заводских проблемах, отстругивал формулировки.

В 1997 в Воронеже напомнили первую побывку там году в 1970. Прочел лекцию в строительном институте, оттуда повели в университет, пока дошел, в парткоме уже донос на непозволительные высказывания. Такой же донос спроворили в университете, почему-то хода им не дали. Я теперь допытывался, что же такого—этакого я сказал, смутно вспоминают, что про «косыгинскую реформу». Зато до сих помнят, как, отвечая на вопросы после лекции, я закурил, потом, поискав глазами пепельницу, задрал ногу и загасил сигарету о каблук.

Работал много, не считая дней—часов. Всегда надо дочитать—додумать—дописать, не до беззаботного безделья.508 Уже сказал, что с аспирантуры почти не приходилось делать что-либо только для заработка, так как он образовывался и при занятиях интересным; ничего не накопив, мы жили (по советской мерке!) в достатке, я гордо объявлял, что надо не мало тратить, а много зарабатывать. С после войны, а особенно после Сталина, поднимался и общий жизненный уровень — лучше одевались, получали квартиры, ездили на курорты, стиралась разница в облике сельских—городских жителей, телевизоры опустынили вечерние улицы, быстро рос и средний образовательный уровень.509 Ханин настоял, чтобы я все это в книге упомянул, однако жизненный стандарт рос с невозможно низкого уровня, да и медленнее, чем в странах Запада. Не могу подкрепить последнее статистикой, экспертная же моя оценка, основанная наличных впечатлениях—расспросах—чтении, именно такова — в 1945-74 жизненный уровень не одних американцев, но и французов—англичан—немцев—голландцев (к ним присоединились и итальянцы) рос не в пример быстрее, чем в СССР. Когда в 1988 нам дозволили наезжать в Москву (глава пятнадцатая), я опрашивал знакомых, а они благосостояли выше среднего, каждый знал, сколько у него штанов—костюмов—ботинок. Умерла в 1989 мать академика-экономиста, обсуждая сравнительный уровень жизни, он сказал: «Это ведь неправильно, что она в жизни ничего, буквально ничего, не накопила». Так ведь и мы не жили в холе и неге, а эмигрировали практически только с книгами. Да что говорить, когда и в 1980-х ездили в Москву за мясом—колбасой—маслом—сыром.

Притрагиваясь к небесспорному, попытаюсь увязать с уровнем жизни известный факт. Как раз из-за невозможности обогащения созданием собственного дела и другими регулярными способами, советское общество столь высоко ценило начитанность—образованность. Никак не умаляя достижение режима — стремительный рост уровня образованности, все же должен сказать, что количество убивало качество, чеховский Беликов был, пообразованнее советского учителя.

А мы поддерживали себя в рабочем состоянии «туризмом»: пешие—лыжные «походы выходного дня», водил нас Б.Шаскольский; летом — месяц в байдарках: «ненаселенка» Европейского Севера, Урал. В Америке тоже топали до остервенелой усталости, в конце марш-броска дыхалка отказывает, ноги из задницы выпадают, а деваться некуда, надо хоть на бровях дойти.

Две поездки вспоминаются особо. Летом 1960 купили на Селенге речную лодку, подвесили привезенный мотор, перегрузили месячным припасом, тоже из Москвы (на месте мало что укупишь), и выплыли в Байкал, аборигены не зря зовут его морем. День на третий отошли от берега в солнечную—ветреную погоду, я на руле, а волны все выше, а волны все круче. Понял, что надо заруливать обратно, дернулся развернуться между волнами, черпнул кормой, перевернуло. Ухватились за днище, всех лодка не держит. Витя Белкин отплыл, уцепившись за полупустую канистру, спас нас. Берег далеко, корабельные сосны кажутся спичками. Покричали, на наше счастье, на подветренном берегу перекусывали рыбаки; подивившись незадолго на чудаков, проплывших мимо на утлом челне в лихую погоду, были настороже, далекий—слабый крик услышали, на обычном байкальском боте выловили; Витя приговаривал: «Что бы было с экономической наукой!» (с наукой не знаю, а этой книжки уж точно не было бы). Утопили почти все, уцелела пара штанов на четверых и один паспорт. Прислали нам по телеграмме денег, лодку продали и продолжили по славному морю на пароходе «Комсомолец». На обратном пути в Москву проплыли на пароходике от Красноярска вверх по естественному еще Енисею, перевалили на грузовике через Саяны в Кызыл, постояли у неприметного обелиска — географический центр Азии.510

Через 8 лет Аганбегян отправил жену—меня в экспедицию — от Усть-Кута по Лене до Якутска, оттуда слетали в Вилюйск—Ахал, потом в Анадырь, бухту Провидения, проехали по Магаданской трассе. Немыслимая красота (одни Ленские столбы дорогого стоят), громадные алмазные копи («дырка» около Солт-Лейк-Сити, где достают медную руду, еще грандиознее), неожиданно красивая столица Колымского края — Магадан (Аганбегян звал лучшим городом Сибири) и мерзкий быт, убогая нищета. В Анадыре вода из крана цвета наваристого чая; редактор газеты на местном языке, с утра выпимши, поведал, что читают двое — корректор и инструктор в ЦК (насчет второго — явная иллюзия). Недалеко от Провидения (ехали на козле-газике по отдаленному подобию дороги, из ниоткуда возник часовой, нам доверительно открыли: рядом ракетный спецобъект) — поселок новеньких деревянных домов, полупьяные чукчи бродят потерянно кругом — насильный чуждый быт не привился (анекдоты про них завелись позже).

В середине августа разговор в аэропорту с обкомовцем из Хабаровска (в Известиях мне выписали спецкоровскую командировку, и принимали за «своего»): невмочь сдерживать страсти — проводил собрания на местах, люди выступают: «Мы чехословаков освобождали, а они вон чего делают, танки надо вводить».511

А в Москве мы, дело молодое, веселились. Поднялся в ЦЭМИ знанием английского и интригами некий В.Маш; каюсь, сначала я его поддерживал. Исправляясь, учинил опечатку в книге — склонил: «по утверждению Маши». В другой противопоставил: дескать, Маш и Каценелинбойген полагают так-то, а Машинский и Кац — иначе.512 Недавно неправедно польстили: назвал-де тогда сотрудников ЦЭМИ — цэмитами, а тех, кто против ЭММ, — антицэмитами. Свистнуто знатно, да не мною.

Развлекались и по-научному. На семинаре Веня Лившиц задал задачу с монетками. «Разбираться будешь долго». — «Ну уж!» — «Ты что, ответ знаешь?» — «Нет». — «Ах, так! Давай договоримся, сейчас мне выступать, если отыщешь решение, можешь в любом месте остановить». Назначили арбитра, к трети доклада он утвердил мою отгадку, пришлось Вене слезть с трибуны.

Еще одно пари заключили на конференции в Алма-Ате. Перед докладом тебе сообщают фразу из полдюжины слов, матерщина и прямая антисоветчина, разумеется, запрещены — произнеси ее с трибуны (подобное пари описал и Мериме). Не помню, какую именно несусветную нелепицу пришлось мне втиснуть. Увы, сам доклад не получился.

В 1963 защищалась жена. Альб.Вайнштейн, описав разницу в позициях Третьяковой и Бирмана в книжке под моей редакцией с ее статьей и моим предисловием, с почти серьезным выражением лица спросил: «Интересно, кто же из них не прав?» Немчинов (был «не в курсе») веско изрек: «Чего обсуждать, ясно, что Бирман не прав, а Третьякова права», пришлось мне смолчать. На банкете все подтрунивали, я не стерпел: «Острите сколько угодно, а прошлую ночь впервые провел с кандидаткой наук».

В декабре 1964 собрались в ресторане с б.со-студентами, пришел и хороший парень с редким именем Будемир (помер уже, так что могу и фамилию назвать — Балашов). При окончании института его взяли в органы, сначала чему-то учили, в редких встречах просил: «Ребята, не расспрашивайте, могу только сказать — состою в спортивном обществе “Динамо”». Кто-то видел его в цепи на Красной площади во время демонстрации, куда их всех по большим праздникам выгоняли, но мы понимали — он не в сыске. А тут, поеживаясь, признал, что нарушает — в ресторан ходить их брату не положено, полунамеками дал понять, что близкие коллеги участвовали в недавнем смещении Никиты. Потрепались на всякие темы, упомянули напечатанную в тот вечер мою статью в Известиях, о которой уже оповестил «Голос Америки», кто-то предупредил: «Смотри, парень, зарываешься», — я и сказанул: «Какой же нам привар от своего человека в вашем ведомстве? Если опять повернется, чем поможешь?» — «Что ж, — сулит, — когда придет твой черед, позвоню за пару дней, чтобы бельишко-сухари собрал». — «А коли сбегу?» — «Да куда ты денешься». Посмеялись, полутрезвый тот треп я подзабыл, вдруг 1 мая звонок: «Как дела?» Перезванивались редко, мгновенно вспомнил то обещание, отвечаю без никакого оживления, как бы невзначай спрашиваю: «Откуда звонишь?» — «Да дежурю я». — «Так, — думаю, — неужто?» Слово за слово подбираюсь поближе, дескать, помнишь последнюю встречу? Пьянку помнит, про кого-то расспрашивает, я не обинуясь впрямую: «Так что, исполняешь обещанное?» Тут до него дошло, засмеялся, паршивец: «Да нет, пока (!) не волнуйся».

Далека от шуточек была докторская защита М.Бора. Активен, дважды кандидат — экономических и исторических наук, работал в Госплане, представил книжку про надобность баланса народного хозяйства (плановая экономика обходилась без!) и вполне элементарно порассуждал о как его делать. Все бы ничего, но сочеталось с на редкость замшелыми взглядами автора, яро противился прекрасным нашим ценам производства. Белкин—Вааг—я выступали на защите против, степень все же утвердили. Через несколько лет АЛурье сказал: «Тогда раздосадовало то Ваше выступление, днями столкнулся с Бором, боже, какой реакционер!» Вспоминали недавно с Белкиным — зря мы тогда. У него свои резоны — Бор никак не худший экономический доктор; мои же — приобретение степени надо минимально связывать с научной позицией. Скажем, если марксистская диссертация исполнена добросовестно, по хорошему стандарту, автор не только долдонит свое, но и не игнорирует очень противные точки зрения, не позволяй себе быть против степени по идеологическим причинам. Выступая против Бора, напирал на иные доводы, но, не будь он против цены производства, мы бы на защиту и не пришли. Другое дело, что докторская степень — вообще нелепость.

Понимаю теперь, а в 1963 сам попытался проскочить в доктора на приподнятом варианте книги о транспортной задаче — без толку. Ни в коем случае не надо винить качество диссертации, не знаю случая, когда оно имело отношение к делу. Помешала, помимо прочего, молодость, тогда редко прорывались в доктора до 45-50 лет, еще реже —до 35 (исключения: Аганбегян—А.Гранберг—Л.Дудкин). В сентябре 1965 я воззвал в Л Г «Не защищайте диссертации»: защищать надо не пухлые машинописные фолианты, а книги или же сводный реферат опубликованного. За статью похваливали, с предложением не соглашались. Убедительнее всех рассудил А.Кронрод: «Диссертации — последняя, хоть и слабая, препона остепенению безграмотного начальства». Покусился на принципиальность, представил в 1969 к защите не диссертацию, а книгу Оптимальное программирование (о ней уже написал), наставляют — не выпендривайся, делай, как все (как мы делали), перепечатай на машинке, убери хохмы—эпиграфы. Завкафедрой Плехановки И.Попов манежил—тянул—отказал.513

Довел книгу до обсуждения в ЦЭМИ; поддержали Шаталин-Волконский, особо хвалил за экономическую интерпретацию симплекс-метода Лурье — сам вот пытался и не смог (выше я этим уже хвастанул). Однако ученый совет не допустил к защите: Бунич—Гольштейн—Каценелинбойген—Маш резво противились, дескать, несерьезная эта книга дискредитирует наш совет, вел атаку Альб.514 Потом мне популярно растолковали — спектакль, председатель Юра Олейник провел установку Федоренки, который не хотел излишнего, ненужного ему шума.515

На конференции во Владивостоке молодой (лет на 10 моложе меня) парень что-то сморозил, я ему врезал, он распустил хвост, пришлось окоротить: «Тебе самому не смешно, что ты — доктор, а я — нет?» Надулся—отмолчался, теперь ходит в академиках, грамотный, ни черта не придумал.

Сулил я рассказать про Николая Константиновича Байбакова, в конце 1960-х участвовал в неформальной встрече с ним на кафедре нефтяного института, которая незадолго провела его в доктора техн. наук. В субботу, другим временем шеф Госплана не располагал. Крон- род объяснял значение компьютеров, Белкин растолковывал суть межотраслевого баланса, я — отраслевого оптимального планирования. Байбаков слушал вполуха, зато увлеченно рассуждал первостепенную, по его не слишком просвещенному мнению, экономическую проблему. Проектировалась «большая нефть Сибири», и он озадачил (в обоих смыслах): вы, ребята, лучше (!) посчитайте, что экономич нее — тянуть «тонкие» трубопроводы или же меньше ниток большего диаметра? Таковы экономические кругозор и интересы главного плановика страны, далеко не из худших начальников.1

В 1970-х я удостоил своим присутствием международный съезд в Тбилиси по проблемам управления. Сия наука являет собой комбинацию кибернетики, операционного анализа и других новомодных штучек с ручками и без, вперемежку со здравым смыслом и слегка замаскированным шарлатанством. Открылся съезд с приличествующей случаю помпой, главный доклад зачитал уже знакомый читателю

В.Трапезников: «Выступаю не как председатель оргбюро съезда и не как директор Института управления, а просто как академик».

На секции проблем управления в экономике я выступил в прениях. «Вряд ли эта наука поможет несчастной нашей экономике. Один оратор призывал идти разными путями, дескать, пусть расцветают разные направления. Но известно, как лозунг “Пусть расцветают сто цветов” в одной стране привел к основательной прополке. Профессор Первозванский предложил некую особую мудель; рассматривая мудель проф. Первозванского, мы не можем не видеть...» Увы, уже не рассмотришь: в 1999 году Толя попал под поезд.

' Сотрудник Байбакова восхищался, как обсуждали в Софии поставки автопогрузчиков, шеф тут же «сел на ВЧ и сразу решил из-за границы вопрос о производстве свинца для их аккумуляторов».

Байка В.Максимова. Пришел к Байбакову деятель искусств, душевно поговорили, он разоткровенничался: «Знаешь, гляну иногда в окно — трамваи—автобусы—троллейбусы ходят, но почему они ходят, как хватает электричества—бензина—запчастей, убей, не пойму».

Байбаков одобрительно цитирует тронную речь Н.Рыжкова, назначенного Пред- совмином: «Необходимо... крепить централизованное планирование. Нужно поднимать роль и значение Госплана СССР, помогая ему. Нельзя критиковать Госплан во всех инстанциях, включая Комсомольскую правду. Критикуя Госплан, мы критикуем косвенно ЦК и правительство» (Строительство трубопроводов, 1992, № 1, с. 32).

Его книга Сорок лет в правительстве (М.: 1993) наглядно показывает, какие деятели правительствовали по 40 лет, кто 22 года (дольше всех) руководил Госпланом. Три примера. Без тени сомнения повторяет официальные показатели роста экономики, а на с. 292 пересказывает разговор с М.Королевым: вроде бы ни он, ни б.началь- ник ЦСУ в нем не соврали, а у читателя создается впечатление - со статистикой был порядок, «правильно освещали ход развития экономики». Не мог не знать о дефиците бюджета, но отрицает (Н.Рыжков в своей книге и меня по этому поводу помянул), а на с. 288 лукавит, что, допусти дефицит при Сталине, обвинили бы во вредительстве. Еще пример: в США «лишь около 50 процентов обрабатываемых земель принадлежит частным владельцам, 16 процентов — арендаторам, остальное - собственность крупных государственных сельскохозяйственных предприятий» (с. 283). Впечатляет и описание его жениховства-свадьбы. Тем временем закончил Методологию оптимального планирования, сунулся пропихнуть рукопись в качестве докторской, тоже не берут,516 отнес в издательство «Мысль». Там, убирая не главы—страницы, а по слову—фразе—предложению, наибольше — абзацу, сократили на треть. Я так отделывал текст: названия первой главы и ее разделов — по одному слову, второй — по два и т.д., любовно подбирал неожиданные эпиграфы, смешные примеры, нестандартные сравнения, хлесткие эпитеты, заголовки типа «Две стороны модели», — все кошке под хвост.517 К тогда на мне висел партийный выговор (см. следующую главу), редактор О.Баковецкий таил его от начальства, и настаивать—конфликтовать я не мог. У него же параллельно и без препон прошла книга Абалкина, карьера дальше сложилась звездная.

По избытку энергии я много чем занимался. Лекции в модных тогда отраслевых И ПК упоминал, печатал статьи, редактировал чужие и сочинял собственные книги. Перед заявлением на эмиграцию сдал в ЭКО статью, где обсудил среди другого, так сказать, стоимость человеческой жизни — скажем, погибает где-то человек, спасти можно лишь с колоссальными затратами, есть ли некий их предел? Скажут, что жизнь человеческая бесценна и непозволительно тут торговаться, но экономист обязан задавать подобные вопросы.518 Статья, понятно, сгинула.

В 1967 Петя Сапожников пособил организовать семинар в Политехническом музее, ходило человек 50, обсуждали больше оптимальное отраслевое, послушали и про программу игры в шахматы на ЭВМ (скоро обыграла американцев!), на полуфилософскую тему выступал бывший чех Эрнст Кольман (умер шведом). Потом семинар заглох, через несколько лет возобновил его при ВниПиПи в помещении школы на Арбате (гимназия — при проклятом прошлом). Доклад Канторовича «Трудности в применении линейного программирования» упоминал, докладывали также Аганбегян—А.Конюс—Ю-Лева- да—С.Меньшиков—Петраков—В.Полтерович. Против моих призывов дискуссии не удались — докладчиков не перебивали, вопросы—ответы, поболтали в кулуаре, разбрелись. С удивлением и в Америке уви дел отсутствие спонтанных дискуссий с аудиторией, задал слушатель вопрос — и хватит с тебя, только лишь заранее назначенному «дискутанту» дозволено в чем-то кратко (!) не согласиться.

Самое время сказать, что знаменитая пословица врет — по многолетним наблюдениям, истина не рождается—проясняется в спорах. Спор—дискуссия, в том числе научная, помогает сторонам найти новые аргументы и доформулировать старые, однако не наблюл случай, когда, поспорив, меняют позицию, скажут: «Хм, может, в этом ты и прав». Наоборот, сражаются по всему фронту, цепко хватаясь за мелкие оговорки оппонента. Да спорящий и не лезет в дискуссию выяснить истину, его цель — доказать собственную правоту, одолеть, не скажет: «Искал не победу, после этого твоего довода сдаюсь, и давай теперь вместе, положив котлеты отдельно и мух отдельно, выясним верное».

Критиковать, говорят, легко. Нет, особенно непросто не заявить лишь несогласие, а оспорить существо противной, тем паче диаметрально противоположной точки (язык это отражает — «дерзать—дерзнуть» рядом с «дерзить—дерзостью»). Не подарок и спорить с ищущими победу, тактически искусно соглашающимися с мелочами в твоей позиции.

Еще в НИИЭС году в 1963 позвали к Горбушину, у него гость из ГДР проф. Матцке и Б.Вайнштейн. Зарубежно-демократическая штучка займается стройкибенематикой и преподнесла научные труды, давай, неси в обмен свое. Сбегал—принес—надписал. Матцке повернулся ко мне мордой лица, а к ним — жопой задницы и завел через переводчика ученую беседу — собирает, мол, конференцию. Для зазря не расстраиваться я пропустил мимо ушей. Чин-чином приходит приглашение в Веймар, в институте жмут плечами — нет в плане, пиши обоснование, пока отвечай уклончиво. Я уклонялся сдержанно, добавил, что жена занимается сходной тематикой, хорошо бы, дескать, и ее. Конечный результат — ее выпустили, а меня нет. Вместо поехала целая делегация Госстроя (а в ней теща Солженицына по второму браку, которого тогда никто, и она сама, не предвидел). На конференции жена зачитала и свой, и мой доклады.

И Пушкин не был в настоящей загранке, а мне в 1966 таки оформили вояж в ГДР—Чехословакию—Венгрию.519 Повод — согласование выпущенной перед этим методики (упоминал), поехали два соавтора плюс комиссар — замдиректора НИИЭСа В.Мальцев, человек вполне приличный.520 Увидел, как за бугром (позднее выражение) люди живут, поездка подкрепила формировавшееся отношение к своему режиму.

Осенью 1972 направились на «жигуленке» сквозь Польшу в ГДР по приглашению кузины жены.521 Трудное оформление через райком, второй секретарь придрался к пустяку, в ответ я ему врезал, все же как-то уладилось. В ГДР—Польше востребовали гонорары, накупили всякого. Жили в Халле-Заале, детально рассмотрели каждоднев- ность. За эти шесть лет социализма уровень жизни заметно упал, магазины явно похужели.

Повсюду в ГДР — советские военные (когда в 1980-х в Западной Германии видели колонны наших, на этот раз американских, военных машин, снова щемила неловкость). Пересекаем германо-польскую границу, мальчишка—пограничник лыбится советским паспортам и спрашивает, слышали ли мы, что Никсон летит в Москву. — «Да, слышали». — «И как к этому относитесь?» Натужно подбирая немецкие слова, долдоню про мир. «Абер капитализмус!» — с ужасом восклицает юнец. Поняли также, как ненавидят советских. В веймарском магазине жену встретили полу враждебно, но, когда она открыла кошелек, продавщица увидела польские злотые и враз полю- безнела. (Летом 1994 прохожий в Праге сказал, что русский знает, а употреблять не хочет).

В апреле 1973 позвонил Канторович, хочет привести профессора Цви Грилихеса на следующий доклад (помнится, В.Х.Шляпентоха), объяснил, кто такой, и я спижонил: «Вы же знаете, Леонид Витальевич, семинар у нас открытый». Положил трубку, подумал, позвонил замдиректору ВниПиПи, среди массы прочего ввернул: «Тут у нас очередной семинар намечается, тема такая-то, академик Канторович хочет привести Грилихеса, профессора Харвардского университета, может, зайдете?» — «Какой, какой университет?» — «Да как же, в Бостоне». Зам ни про Бостон ни про Харвард слыхом не слыхивал, а уни жать себя до расспросов почел неподобающим, дело же сделано, в случае чего я доложился. Семинар прошел нормально, а с Грилихе- сом мы ужо встретимся.

Заканчивая рассказ о том времени и о себе в нем, упомяну московские дискуссии 1996-го о «шестидесятниках», привелось участвовать в обсуждении, проведенном в Москве ж. Континент. К общему определению не пришли, сходились к чисто временным рамкам; по-моему, отличительный признак верхушки интеллигенции в 1960-х — фронда. Если же можно говорить о «семидесятниках», то к ним я отнес бы тех немногих, кто уже терял иллюзии, перестал уговаривать режим улучшиться, кто начал внутренне отъединяться от него. Последними шестидесятниками (опять не хронологически!) были «подписанты», а Синявский—Солженицын—А. Гинзбург—Буковский—Амальрик — это уже семидесятники.

Нельзя по этому поводу не сказать о поразительном пропагандном успехе советской власти, она сумела заставить общество, включая высоколобых, поверить если не в себя, то в «идею». Думаю также, что главным событием 1960-х стал неуспех экономических реформ. Упомянул иллюзии, наипримечательная владела самой властью — как черт ладана боялись свободы слова—печати, в начале 1990-х такая свобода вроде бы наступила, и оказалось — не так уж и страшно для режима.

<< | >>
Источник: Бирман Игорь. Я — экономист (о себе любимом). — М.: Время. — 576 с. — (Век и личность).. 2001

Еще по теме глава девятая отраслевое оптимальное:

  1. Глава девятая торой великий кризис
  2. Девятая глава Управленческий учет прибыли
  3. Глава девятая СОВРЕМЕННЫЕ ДЕНЕЖНО-КРЕДИТНЫЕ СИСТЕМЫ ОТДЕЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ
  4. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ РАЗВИТИЕ И ИЗМЕНЕНИЕ РОЛИ В ЭКОНОМИКЕ ТЭК, ВПК И ТРАНСПОРТНОГО КОМПЛЕКСА
  5. Глава девятая. Обман и графические модели
  6. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Ваша сила - в ваших корнях
  7. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ МИРОВОЙ ХАРАКТЕР КРИЗИСА 1920 г.
  8. Глава 10 Девятый закон урожая: Расходы во время уборки урожая всегда наибольшие
  9. 4.4.ОПТИМАЛЬНАЯ КОМБИНАЦИЯ РЕСУРСОВ И ОПТИМАЛЬНЫЙ ПУТЬ РОСТА
  10. ГЛАВА 3.1. Отраслевая структура мировой экономики
  11. Глава 9. ОТРАСЛЕВАЯ СТРУКТУРА МИРОВОГО ХОЗЯЙСТВА: ПРОМЫШЛЕННОСТЬ
  12. Глава IV. Эволюция теории экономики отраслевых рынков
  13. Глава 9 ОТРАСЛЕВОЙ PR
  14. Девятый вал глобальных трансформаций
  15. Раздел девятый ЭФФЕКТИВНОСТЬ УПРАВЛЕНИЯ
  16. ГЛАВА 5 МЕТОДЫ ОПТИМАЛЬНОГО ПОРТФЕЛЬНОГО ИНВЕСТИРОВАНИЯ
  17. Глава 6 ФОРМИРОВАНИЕ ОПТИМАЛЬНОГО ИНВЕСТИЦИОННОГО ПОРТФЕЛЯ
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Системы технологий - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Философия экономики - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика природопользования - Экономика сельского хозяйства - Экономика таможенного дел - Экономика транспорта - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -