ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА


Возвышение западного мира, по сути, представляло собой историю успеха, в которой последовательная эволюция представлении и убеждении, изменявшихся под влиянием опыта, постепенно привела к переменам, вызвавшим современный экономический рост.
Это был метод проб и ошибок, в котором немалую роль сыграло везение. Но если мы захотим разобраться в процессе изменений, за которыми стоит сознательная воля игроков, то во всей истории не найти более удачного примера, чем взлет и падение Советского Союза[55]. Мы увидим здесь: Механизм взаимоотношений между представлениями—тем, как они формируются, и тем, как опыт видоизменяет данную структуру представлений. Роль структуры принятия политических решений при определении того, чьи именно представления воплощаются в жизнь. «Институционализацию» представлений и убеждений через формальную структуру принятия правил. Обратную связь с последствиями конкретной институциональной политики. Те факторы, которые определяют эффективность этой обратной связи в смысле корректировки той политики, которая принесла непредвиденные или нежелательные последствия.
Мы не будем вдаваться в подробности сложной эволюции, которую проделал Советский Союз. Более скромная цель данной главы — показать, как возник Советский Союз и как он закончил свои дни. С его возникновением неразрывно связаны все сложности, присущие целенаправленному созданию абсолютно новой формы социетальной организации, и все проблемы подобного начинания. Конец Советского Союза иллюстрирует, как сложно осуществить фундаментальные изменения в обществе со всей присущей ему «негибкостью», заданной тем способом, каким создавалось это общество. Но в самую первую очередь наш рассказ поможет осознать колоссальный разрыв между намерениями и результатами и хрупкость социетального порядка во время фундаментальных экономических, политических и социальных изменений. Несмотря на грандиозные
Ни в коем случае не перекладывая на них ответственность за мое изложение событий, я бы хотел выразить благодар ность Грегори Гроссману, Майклу Макфолу, Джону Литва ку, Андрею Шлейферу и Питеру Ветке.

достижения — отражение нацистского вторжения, восхождение к статусу сверхдержавы, колоссальный технологический рывок и, наконец, самое впечатляющее— превращение едва образованного населения в народ, обладающий гигантским человеческим капиталом, — Советский Союз в конце концов просто развалился.
1
Среди марксистов сразу после революции была распространена идея о том, что инструменты политической экономии полезны только в капиталистической экономике, и поэтому все основные категории политической экономии, такие как товар, стоимость, цена, прибыль, заработная плата, необходимо выбросить на свалку и начать все заново. Рынки и деньги при новом строе должны исчезнуть. Последовательность событий от военного коммунизма через нэп к первому пятилетнему плану 1928 года отражает эволюцию взглядов Ленина, Сталина, Троцкого, Бухарина и других вождей. Первоначальная «теория» формировалась и корректировалась в процессе обучения, почерпнутого из пересмотра представлений в контексте изменяющегося внешнего окружения.
В чем заключалась первоначальная теория и как она модифицировалась под воздействием внешних событий? Эпоха военного коммунизма, несомненно, представляла собой систему прагматичных политических мер, направленных на борьбу с бесконечными кризисами. Почти все, включая землю, было национализировано, заработная плата выплачивалась не деньгами, а натурой, производственные решения принимались в физических единицах, а принудительное назначение на должности было призвано покончить с капиталистическим способом производства. Негативные стимулы по отношению к производительности труда рабочих и урожайности крестьянских хозяйств привели к закономерным результатам. Принятие решений находилось в руках большевистской элиты—«авангарда пролетариата»,—посвящавшей свои силы выработке политики, однако постоянно разраставшийся бюрократический аппарат требовал делегирования ему полномочий и вынудил партию создать сложную систему контроля над бюрократией[56].
Маркс и Энгельс говорили о диалектическом переходе от феодализма к капитализму и социализму, из чего следовало, что социализм мог развиваться только после построения полноценного капитализма. «Однако Маркс и Энгельс сделали еще одно предсказание, относившееся конкретно к России начала 1880-х годов. По их мнению, в России вполне могла произойти революция, которая стала бы спусковым крючком для пролетарской революции на Западе, но им обеим следовало дополнять друг друга, чтобы русская революция могла развиваться в направлении социализма (основой для которого стала бы российская крестьянская община). Иными словами, сложившиеся в отсталой России уникальные условия сами по себе не привели бы к социалистической революции» [Lewin, 1995,152].
С течением времени становилось ясно, что всемирная революция не предвидится и что России придется строить социализм в одиночку. Но при этом по-прежнему оставался открытым вопрос: в какой степени дорога к социализму должна проходить через капитализм? Был ли переход к нэпу сознательной стратегией или лишь прагматичным ответом на отчаянную потребность поднять производительность крестьянского хозяйства? «Но начиная со второй половины 1921 года [Бухарин] стал вначале рассматривать его как необходимое отступление, а затем, с 1922 года, как предпосылку к возобновлению наступления на силы капитализма. В этом отношении он следовал за Лениным, который уже с 1922 года объявлял, что отступление закончено и что подобно тому, как японцы не сумели
б              1905 году взять Порт-Артур прямым штурмом и захватили его после продолжительной осады, так и большевикам не удалось установить в Советском Союзе социализм лобовой атакой и они вынуждены были перейти к „осадной" тактике нэпа» [Ferdinand, 1992].
В течение 1920-х годов предметом непрестанных дискуссий служил вопрос о балансе между инвестициями в сельское хозяйство и в развитие индустрии. Те, кто выступал за приоритетность сельского хозяйства, поначалу полагали, что непосредственным результатом инвестиций в него станет стремительное развитие отрасли, которое даст средства на вложения в тяжелую индустрию с ее более длительными сроками окупаемости. Напротив, Троцкий придерживался взглядов ведущего левого теоретика Е. Преображенского о приоритете тяжелой индустрии и необходимости уделить особое внимание расширению промышленных мощностей.
Инвестиции в индустрию к 1926 году выросли, но в стране наблюдалась хроническая нехватка промышленных товаров и непрерывное падение сельскохозяйственной производительности; хлебный кризис 1927-1928 годов ускорил переход к новой политике по отношению к крестьянству. Так, жесткий контроль за ценами на сельхозпродукцию (особенно зерно) привел к падению рыночных поставок, что, в свою очередь, усилило стремление к всеобщей коллективизации частных крестьянских хозяйств. «Незапланированный характер всего процесса вынуждал государство во все больших масштабах прибегать к „планированию", под которым понималась всего-навсего потребность в расширении масштабов административного контроля и переход всей национальной экономики под управление госаппарата. Чем больше возникало в результате узких мест и кризисов, тем сильнее была нужда в затыкании этих дыр путем использования все новых и новых рычагов. Иными словами, так выглядел стремительный процесс возникновения полностью национализированной «командной экономики», внутренние механизмы которой подталкивали страну к крайне централизованной структуре власти в виде пирамиды» [Lewin, 1995,101-102].
Эта история первых лет советской власти не должна нас удивлять в свете принципиальных положений нашего исследования. Первоначальная система представлений под влиянием непрерывных кризисов—революции, гражданской войны и голода — была вынуждена как-то реагировать на каждый новый кризис, при этом отражая крайне несовершенное и примитивное понимание игроками фундаментальной структуры существующей экономики и их еще более примитивные идеи о структуре стимулов, необходимой для осуществления их целей. Все к тому же осложнялось длительной борьбой за власть, которая завершилась победой Сталина, навязавшего стране первый пятилетний план с его коллективизацией сельского хозяйства и инвестициями в тяжелую индустрию. Выполнение этого плана сопровождалось созданием гигантского госаппарата, призванного осуществлять планирование всех важнейших функций общества.
Скрытым основанием, на котором строился этот план индустриального развития, служила глубокая и живучая вера в инженеров как в ключевых фигур в процессе планирования: это представление поддерживалось технократическим движением 1920-х годов, с которым были знакомы ведущие большевики (ср. знаменитый лозунг Ленина «Коммунизм = советская власть + электрификация всей страны»)[57].
2
Советский режим после его консолидации Сталиным стал одним из сильнейших режимов XX века.

При Сталине советское государство объявило своей основной задачей построение социализма (в одной стране), после чего приступило к ее выполнению, используя принуждение, насилие и массовые убийства. Сталинский СССР представлял собой прагматичное тоталитарное государство... В августе 1991 года этого государства уже не существовало. По-прежнему тоталитарное по структуре советское государство в брежневские годы атрофировалось и значительно ослабло. Горбачевские реформы еще сильнее ослабили способность государства к определению и воплощению политических целей. При Горбачеве главный административный агент советской системы, Коммунистическая Партия Советского Союза (КПСС), утратила свою «руководящую роль», а новых институтов, которые заполнили бы вакуум, так и не возникло [McFaul, 1995, 224].
Сможем ли мы воспроизвести подробности этого поразительного упадка, пришедшегося на 1985-1991 годы?
Начать имеет смысл с проницательного замечания Джорджа Кеннана, сделанного в 1947 году: «Если... случится что-либо, что разрушит единство и эффективность Партии как политического инструмента, то Советская Россия может за одну ночь превратиться из одной из сильнейших в одну из самых слабых и жалких стран»[58]. Фактически именно такое событие — разрушение партии как политического инструмента — выглядит непосредственной причиной краха. Но прежде следует немного вернуться в прошлое и обрисовать исторический фон, на котором в 1985-1991 годах произошел развал СССР.
За последние два года жизни Сталина в стране произошло относительно немного организационных изменений. Крупным переменам пришлось ждать до смерти великого диктатора. 5 марта 1953 года сталинские подручные оказались его преемниками, получив в наследство огромную страну, вторую военную и индустриальную державу мира, однако неравномерно развитую и отягощенную многими слабостями. Несмотря на колоссальные научные достижения страны, жилищная ситуация оставалась ужасающей, потребительские товары — низкокачественными, деревни — отсталыми.
Даже в рамках отдельного сектора, например зерновой отрасли, большие современные комбайны применялись наряду с абсолютно немеханизированными ручными операциями в процессах очистки, просушивания, погрузки. Как следовало поступать с чрезмерной централизацией, отсутствием приемлемых (или общепринятых) инвестиционных критериев, ценами на сельхозпродукцию, недоразвитой торговой сетью, нарушениями поставок сырья? Можно ли было потерпеть то, что страна, способная сделать атомную бомбу, не могла обеспечить своих граждан яйцами? Как в условиях террора можно было поощрять необходимую инициативу [Nove, 1969, 314]?
После смерти Сталина главной проблемой советской экономики стала необходимость реформ. Крупные реформы — те, которые бы существенно уменьшили роль централизованного планирования и иерархического управления, выдачи производственных задании, контроля за ценами и заработной платой и, соответственно, увеличили бы роль рынков, децентрализованного принятия решений и функциональной негосударственной собственности, — так и не были осуществлены. Предпринимались — и то лишь после длительных закрытых или даже открытых дискуссий — только попытки мелких реформ, вызванные растущим пониманием серьезных проблем всеобъемлющего характера. Эти реформы сохраняли в неприкосновенности существующий набор институтов и были призваны лишь повысить их эффективность[59].
В годы правления Брежнева стало ясно, что темпы экономического роста снижаются, но все попытки реформ оказались бесплодными в условиях существования укоренившейся и могущественной бюрократии, сформировавшейся как составная часть монолитного советского государства. Грегори Гроссман, перечислив ряд непосредственных причин упадка, говорит следующее: «Последовательность непродуманных, частичных, неоднократно проваливавшихся экономических реформ подорвала уверенность в будущем традиционной системы, ускорив ее падение после того, как она пошатнулась» [Grossman, 1998,26]. К таким часто называемым причинам, как незаконное обогащение частных лиц, повсеместная коррупция, стремительный рост жестокой организованной преступности и переориентация бюрократической лояльности, он прибавляет и особо подчеркивает быстрое становление теневой экономики.
Горбачев, придя к власти, пытался оживить экономику путем либерализации экономических и политических институтов. «Лишь после трехлетних попыток провести экономические реформы силами существующих политических институтов Горбачев пришел к выводу, что не может полагаться на имеющуюся систему партийных и государственных институтов для осуществления задуманных реформ. Он решил, что сможет продолжить перестройку, лишь реорганизовав институты власти таким образом, чтобы и подорвать позиции своих противников, опиравшихся на существующую институциональную структуру, и усилить сторонников реформирования общества» [McFaul, 1999]. Результатом стал быстрый распад существующей системы контроля.
Перестройка никогда не была четко продуманной программой реформ. На пленуме ЦК КПСС в июне 1987 года был принят набор реформ, увеличивавших полномочия директоров в сфере цен, размеров заработной платы и производственных заданий. На следующий год закон о кооперативах легализовал частную экономическую деятельность. Обе реформы стимулировали директоров к тому, чтобы укрывать продукцию, присваивать ресурсы ради их личного использования и занижать прибыли [McFaul, 2001, 42].
Директора, в качестве осведомленных агентов различных принципалов, де-факто начали получать права собственности на свои предприятия. Прежде они присвоили права потребления. Поскольку принципал не мог уследить за всем производством на уровне предприятия, директора имели возможность лично потреблять и эксплуатировать ресурсы, а также контролировать потребление со стороны других работников предприятия.
Во-вторых, директора получали прибыль. Скрывая доходы или избыточную продукцию, они обогащались за счет принципала. Обширный черный рынок искушал заманчивыми возможностями при отсутствии каких-либо сдерживающих рыночных факторов. Более того, ряд предпринятых при Горбачеве реформ позволил мелким предприятиям и кооперативам еще больше увеличить возможности директоров по извлечению прибыли из государственных активов. В соответствии с новыми законами, предприимчивые директора создавали паразитные кооперативы, коллективные и совместные предприятия, заключали договоры об аренде и прибегали к прочим способам нажиться на активах крупных государственных предприятий. Все прибыльные сделки с внешними подрядчиками, особенно зарубежными, проводились через эти малые предприятия, позволяя выводить средства за рубеж и не оставлять государственному предприятию никакой или почти никакой прибыли. Таким образом директора извлекали из собственности прибыль, не неся никакого риска и ответственности, связанных с полным владением собственностью. Директора советских предприятий так и не приобрели третьего права — права передачи собственности в другие руки или права отчуждения. Впрочем, в социалистической экономике такое право имел лишь принципал (государство). Иными словами, система предусматривала лишь одного юридического владельца, делая передачу собст

венности внутри Советского Союза бессмысленной [McFaul, 1995, 222-223].
Помимо этого, перестройка расшатала политическую структуру, обеспечивавшую стабильность в советской политической системе. Эта структура была основана на неформальных институтах, которые «уведомляли партийных вождей и руководителей экономики на всех уровнях об их обязанностях и привилегиях в качестве правящего класса СССР» [McFaul, 2001, 43]. Этим привилегиям и обязанностям угрожали экономические изменения, наделявшие директоров предприятии большей автономией и тем самым подрывавшие власть партийной бюрократии. Сопротивление в рядах партии подвигло Горбачева на то, чтобы избавиться от многих партийных вождей как врагов реформ и изменить ряд правил, касающихся внутрипартийной политики [Ibid., 45]. С целью подорвать позиции партийных вождей проводилась политика гласности, направленная на расширение свободы самовыражения. Сокращение цензурных требований и ослабление законов, ограничивавших свободу слова, возвращение Андрея Сахарова из ссылки, состязательный принцип выдвижения кандидатов на XIX партийную конференцию (1988) — все это выбивало почву из-под ног у партийной бюрократии.
Политика гласности принесла свои плоды. Выборы 1989 года привели к бурному росту политической активности, многочисленным критическим выступлениям в СМИ и к созданию всевозможных политических движений.
Первоначально силы, действовавшие снизу, являлись союзниками Горбачева по борьбе с консервативной партийной бюрократией среднего звена. Однако вскоре требования низов в отношении направления, степени и темпа изменений вышли далеко за рамки горбачевской программы реформ. Начиная с Межрегиональной группы на Съезде народных депутатов СССР, политические акторы, выступавшие за подлинно революционные изменения, стали организовываться против традиционных правящих институтов советского режима. Эта новая политическая сила, возглавляемая Борисом Ельциным, очень быстро приступила к «организации контргегемонии»: коллективным выступлениям за альтернативное будущее. Некоторые антисистемные лозунги, поначалу расплывчатые, со временем кристаллизовались, вследствие чего их носители оказались в полной оппозиции к горбачевскому старому режиму [McFaul, 1999,114].
В главе VIII мы видели, насколько тонка грань между порядком и беспорядком в обществах; история Советского Союза свидетельствует, насколько хрупок порядок, когда подорвана политическая структура, на которой он основан. Стивен Солник так вкратце обобщает этот процесс:
Когда должностные лица, стоящие во главе организаций, оказываются не в состоянии контролировать деятельность своих подчиненных, они тем самым заставляют усомниться в том, что под их контролем еще находятся какие-то ресурсы. Эти сомнения способствуют эрозии власти в рамках организационной структуры, поскольку даже лояльные чиновники на местах начинают задумываться над тем, не останутся ли они при своей покорности совершенно не у дел, если рухнет центр. Злополучные попытки восстановить власть центра — наподобие тех, что предпринимались на Балканах, — лишь усугубляют кризис, давая очередное доказательство слабости центра.
В конечном счете именно при таком раскладе, когда эффективность политических реформ зависела от четкого институционального ответа, местные чиновники в массовом порядке побежали с корабля, и столпы советской системы рухнули. Фактически советские институты погубил организационный эквивалент грандиозного панического изъятия банковских вкладов, когда местные чиновники поспешили завладеть своими активами, пока бюрократические двери не захлопнулись у них перед носом. Как и в случае панического изъятия вкладов, утрата доверия к институтам делает их кончину самоисполняющимся пророчеством. Но в отличие от панического изъятия вкладов, чиновники-ренегаты были не вкладчиками, требующими возврата своих законных средств, а государственными служащими, присваивающими активы государства.
С этой точки зрения образ «распадающегося» государства следует считать откровенно неполным. Советские институты не просто атрофировались или разваливались; их активно растаскивали на куски чиновники всех уровней, стремившиеся завладеть активами, которые в любом случае были обречены. В том случае, когда организационные активы годились лишь для их конкретного использования государством— как, например, в случае конструкторских бюро, — иерархические структуры оказались более устойчивыми. Там же, где организационные активы состояли в основном из наличности и зданий, крах иерархии был практически тотальным. Но и в том, и в другом случае распаду государства содействовали его же собственные представители. С самого начала этого процесса они не просто воровали у государства ресурсы — они разворовывали государство как таковое [Solnick, 1998, 7].
В то время как конкретные подробности распада Советского Союза являются темой обширнейшей литературы и многочисленных дискуссий, общее объяснение оказывается не слишком сложным с точки зрения институционального анализа, представляющего собой суть нашего исследования. Адаптивная эффективность связана с наличием институциональной структуры, которая перед лицом хронической неопределенности, присущей неэргодичному миру, гибко использует всевозможные варианты решения новых проблем, постоянно возникающих с течением времени. В свою очередь, эта институциональная структура связана с такой системой представлений, которой свойственно разрешать и поощрять эксперименты и в то же время отказываться от неудачных решений. Советский Союз представлял собой полную противоположность такому подходу. 
<< | >>
Источник: Норт Д.. Понимание процесса экономических изменений. 2010

Еще по теме ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА:

  1. З.6.              Взлеты и падения мировой ренты
  2. Акт 2: взлет и падение People Express
  3. ПРОШЛЫЕ ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ ЦЕНЫ НА САХАР И ИХ ПРИЧИНЫ
  4. IV. Взлет и падение «новой экономики»: интернет-бум и интернет-кризис, 1992—2003 гг
  5. §71. Скорость падения цен не ограничена более скоростью падения заработной платы
  6. Расширение ЕС: от 15 до 25 членов Союза
  7. 5.4. Создание экономического и валютного союза.
  8. 1().7. Торговые позиции Европейского союза
  9. 5.4. Экономика Европейского союза в 2001-2005 гг.
  10. Среднее падение капитала
  11. § 2. Национальные платежные системы Европейского союза
  12. 12.2. Техническое содействие Европейского Союза России.
  13. Пути и проблемы становления экономического и валютного союза
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика сельского хозяйства - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -