ТРИУМФ ЗАПАДНОГО МИРА

  Триумфальный подъем западного мира представлял собой восхождение относительно отсталой части мира к вершинам всемирной гегемонии, происходившее

с X по XVIII век[53]. Оно включало в себя экономические, политические и военные изменения, а также смену фокуса институциональных изменений — борьба с неопределенностью, связанной с физическим окружением, уступила место борьбе с неопределенностью, вызванной возрастанием сложности людского окружения.
Развитие науки и ее систематическое применение не только для преодоления дефицита материальных благ, но и для обеспечения материального изобилия к XVIII веку находилось еще в зачаточном состоянии, однако к тому времени уже были заложены основы для революционных изменений следующих двух столетий. Данная глава посвящена этим основам, показательным в отношении общего процесса изменений в обществе. В других главах мы рассмотрим не менее важные вопросы: переход от личного к обезличенному обмену и обобщение разрозненных знаний, а также тех знаний, что связаны с построением эффективных рынков. Сейчас же основное внимание мы уделим сложному взаимодействию представлений, институтов и таких факторов, как география, военные технологии и изменяющиеся условия конкуренции, повлиявших на процесс перемен. В связи с этим наш рассказ вынужденно будет более подробным по сравнению с другими главами.
1
Поскольку история — это в первую очередь изучение того, как вчерашний выбор влияет на сегодняшние решения, любая отправная точка будет не только произвольной, но и разрушит принципиальную преемственность исторического процесса. Поэтому, начиная свой рассказ с Северо-Западной Европы X века, мы должны оглянуться через плечо и выявить причины, которые привели к тому состоянию, в котором она пребывала.

Римская империя исчезла в хаосе V века н. э.; более- менее произвольная историческая хронология датирует конец феодализма примерно тысячелетием позже, относя его к 1500 году. В промежутке между двумя этими датами Западная Европа постепенно оправлялась от анархии, последовавшей за крушением римского строя и вторжениями германских племен, выстраивая политическую и экономическую структуру, которая создавала сцену для последующего развития. Эта эволюция в первую очередь была обусловлена наследием греко-римской цивилизации, которое продолжало существовать (особенно в Южной Европе), видоизменяя и в конечном счете формируя многие институциональные структуры, возникшие с VI по X век. Поместье, по-видимому, являлось прямым продолжением римской виллы, а закабаленные колоны — предшественниками крепостных крестьян феодального мира. Рабство также сохранилось в Средние века. Продолжало использоваться римское право; там, где устанавливался порядок, оно служило основой для развития прав собственности.
Церковь донесла до Средневековья культурное наследие античного мира. Она оставалась единственным хранилищем знаний, а монастыри порой являлись центрами самого эффективного сельского хозяйства в средневековой Европе. Если Церковь была крупнейшим владельцем материальных богатств, продавая спасение в обмен на земли и сокровища, то она также порождала аскетизм, отшельничество и преданных миссионеров. И, что важнее всего, она создавала единую систему верований, задавая идеологические рамки, которые формировали представления средневекового мира. Эти общие рамки служили основой
                                          и              и
для непрерывной эволюции представлении, от которых зависел выбор, определявший будущее европейских государств и их экономики.
Географически Северо-Западная Европа резко кон трестировала со Средиземноморьем, составлявшим ядро греко римской цивилизации. Для последнего были характерны несильные, как правило, сезонные дожди, легкие почвы и многочисленные сельскохозяйственные культуры, начиная от винограда и олив и заканчивая зерновыми; первой были свойственны обильные дожди, густые леса и тяжелые почвы, пригодные для скотоводства и, при соответствующем усовершенствовании конструкции плуга, для разведения зерновых. Эти климатические и географические черты определили аграрную структуру экономики Северо-Западной Европы.
Эти институциональные, интеллектуальные и географические условия, определявшие жизнь СевероЗападной Европы в X веке, следует рассматривать в контексте самого фундаментального из изначальных организационных условий — отсутствия общего экономического и политического порядка. За распадом Римской империи последовала растянувшаяся на пятьсот с лишним лет эпоха мелких политических образований. Преимущества, присущие крупномасштабной политико-экономической организации, в ту эпоху отсутствовали или проявлялись в крайне ослабленном виде. Римская империя сохранялась на востоке вплоть до взятия Константинополя турками в 1453 году; мусульманский мир, построенный на новой харизматической религии, породил империю, которая протянулась по Северной Африке, вторгаясь даже в Европу. Но ни эти исключения, ни недолговечная Каролингская империя не отвергают ключевого момента, заключающегося в исчезновении условий, которые сделали возможным существование единой империи, управлявшей средиземноморским миром.
Свой отпечаток на регион наложили нападения с трех направлений, осуществлявшиеся викингами, мадьярами и мусульманами. Викинги появились на английском побережье в 786 году, на ирландском — в 795 году, на побережье Галлии — в 799 году. Лондон был разграблен в 799 году; суда викингов, поднимаясь по судоходным рекам, нападали на такие города, как Руан на севере и Тулуза на юге. Венгерские всадники захватили Бремен в 915 году, а в 937 году дошли на западе до Орлеана.
Ответным шагом стало возведение замков, появление тяжеловооруженных рыцарей и иерархическая, децентрализованная структура феодализма. Военные новшества не привели к выходу из тупика. Замок был неприступен для всех, кроме самых настойчивых—и самых обеспеченных — врагов, которые могли предпринять осаду, чтобы уморить защитников голодом; войны обычно сводились к мелким столкновениям между рыцарями в тяжелых доспехах. Викинги были отброшены от Парижа в 885 году, мадьяры потерпели поражение под Аугсбургом в 995 году. Результатом стало восстановление порядка на местах, расширение поместий, прираставших за счет диких земель, и рост городов. Именно в контексте этих первоначальных условий сложное взаимодействие политических, экономических и военных изменений создало уникальную ситуацию, которая привела к стабильному экономическому росту.
Экономическая деятельность происходила в пределах поместий (за некоторыми исключениями) и в городах. Типичная поместная организация сводилась к разделению земель на господские владения, крестьянские участки и общинные земли. Большинство крестьян было прикреплено к поместью в качестве крепостных, два-три дня в неделю отрабатывавших барщину и уплачивавших землевладельцу оброк. Они находились в подданстве у землевладельца, были вынуждены искать правосудия в его суде и подвергались ограничениям на передвижения и на экономические сделки [Preirte-Orton, 1960, 424-425]. Традиционная поместная организация почти не создавала стимулов к экономическому росту. Изолированность поместья препятствовала специализации и разделению труда и замедляла распространение новых технологий. Стимулы, связанные с традициями поместья.

не могли служить серьезным импульсом к быстрому овладению навыками и знаниями и к технологическим новшествам. Правда, уже были известны тяжелый колесный плуг с отвалом и предплужником, хомут и подкова, хотя лошади стали применяться вместо волов главным образом лишь после IX века, и то поначалу в ограниченных масштабах [Mokyr, 1990, ch. 3]. Точно так же и переход от двухпольной к трехпольной системе севооборота происходил очень постепенно. Однако население увеличивалось по меньшей мере с X века, скорее всего, вследствие установления относительного порядка, положившего конец вторжениям викингов и мадьяр. Этот рост населения, так же как и его последующее сокращение, сыграл ключевую роль в изменении поместной организации.
Развивающиеся города становились центрами быстрых экономических и политических изменений в ответ на установление более прочного порядка на больших территориях. Взять многочисленные городские республики Северной и Центральной Италии или городские центры, возникавшие в X веке в Нидерландах, — все они служили источником динамичных изменений, создаваемых теми возможностями, которые несли с собой развитие торговли в Средиземноморье и в бассейнах Шельды и Мааса, а также связи между Южной Европой и побережьями Балтийского и Северного морей.
Вплоть до 1300 года торговлей занимались в основном странствующие купцы. Такие торговцы нередко объединялись в общества взаимной защиты, которые порой требовали от своих членов, чтобы те были должным образом вооружены при передвижении в караванах, — как мы видим, проблема мира и порядка не была решена до конца. Значение странствующих купцов и ярмарок стало снижаться после 1300 года [De Roover, 1965]. Рост торговли служил источником роста городов, которому еще больше способствовал переход купцов к оседлому образу жизни. Местоположение городов диктовалось географическими условиями и высокой стоимостью сухопутных перевозок: города возникали в глубине залива (Брюгге), при пересечении дороги с рекой (Маастрихт), у слияния двух рек (Гент) или в перевалочном пункте (Брюссель).
2
Период с X по XVI век в Северо-Западной Европе был отмечен непрерывными войнами на всех уровнях — от местных баронских междоусобиц до относительно крупномасштабных сражений Столетней войны. Кроме того, это время стало эпохой радикальных демографических изменений: с X по XIV век наблюдался рост населения, а затем его сокращение, начавшееся в первые годы XIV века и, вероятно, продолжавшееся на протяжении полутора столетий, пока не сменилось обратной тенденцией.
Изменения в военной технологии повлекли за собой коренные перемены не только в военном деле, но и в размере жизнеспособных политических единиц [Bean, 1973]. Войны стали более дорогостоящим делом, что было вызвано как затратами на обучение дисциплинированных войск, так и значительным повышением расходов на наступательное и оборонительное снаряжение. Каков бы ни был итог — использование опытных, но ненадежных наемников или создание профессиональной регулярной армии, предпринятое французским королем Карлом VII, — политическим единицам для выживания требовались более значительные средства, нежели личные доходы суверена, получаемые из традиционных феодальных источников. Но если фискальные потребности суверена увеличились, то возросли и потенциальные экономические ресурсы для обеспечения дополнительного дохода. Поддержание порядка на больших территориях привело к резким демографическим изменениям, росту торговли, расширению рынков и массовому распространению денежной экономики.
Б XIV веке наблюдается резкое сокращение численности городского населения в результате эпидемии бубонной и легочной чумы. Непосредственным следствием стало абсолютное снижение объемов торговли и коммерции, а соответственно, и доходов, которые могли облагать налогом или присваивать государи. Однако сокращение торговли не находилось в точной пропорции с уменьшением численности населения. Базовая институциональная структура правил и законов сохранилась, создав необходимые рамки, которые послужили основой для экономического роста, когда население вновь стало увеличиваться. Куда более значительным было влияние сокращения численности населения на аграрную систему. Изменилось соотношение числа людей и земли, результатом чего стал дефицит рабочих рук и усиление конкуренции между землевладельцами, что в конце концов изменило организацию поместья и сельского хозяйства.
Деньги, необходимые правителям, испытывавшим нехватку средств, можно было конфисковать, взять в долг (в частности, у флорентийских банкиров) или обменять у основных экономических группировок на услуги, оказываемые сувереном. Применялись все три эти метода. Конфискации были равносильны истреблению кур, несущих золотые яйца. Флорентийские (и прочие) банкиры в результате разорялись из-за отказов платить по долговым обязательствам, но это происходило не раньше, чем монархи получали от них средства на ведение дорогостоящих войн, а некоторые банкиры извлекли хорошую прибыль из монополий, дарованных короной, и прочих благодеяний со стороны правителей. Третий метод, обмен услуг—в первую очередь предоставления и охраны прав собственности—на доходы, привел к всевозможным структурным изменениям: от защиты иностранных купцов до включения торгового и гильдейского права в своды законов и его соблюдения государством, а также учреждения парламентов, Генеральных штатов и кортесов.
3
Все эти военные и экономико-демографические изменения имели колоссальные последствия в том, что касалось институциональных и организационных изменений. Экономические изменения в сельском хозяйстве представляли собой отход от самодостаточного поместья с его подневольным трудом (крепостные, рабы или лично свободные крестьяне) к рыночно-ориентированному хозяйству (в первую очередь распространенному вблизи городов) землевладельцев и крестьян, все в большей мере связанных друг с другом не традиционными правами и обязанностями, а эво- люционируюгцеи структурой прав собственности.
Рост городов, завязанных на развивающуюся внутреннюю и внешнюю торговлю, стал возможен благодаря ряду институциональных и организационных инноваций. Эволюция переводных векселей и развитие приемов обращаемости и дисконта требовали появления центров, в которых все это могло происходить, — Шампанской и прочих ярмарок, банков, а затем и финансовых домов, специализирующихся на дисконте. Страхование морских перевозок переросло из спорадических отдельных контрактов, предусматривающих частичное покрытие убытков, в стандартные контракты на готовых бланках, предлагаемые специализированными компаниями. Такое страхование представляло собой один из способов распределения рисков; другим была деловая организация, допускавшая либо диверсификацию портфеля, либо объединение нескольких инвесторов—комменду, управляемую компанию и, наконец, акционерную компанию [North, 1991].
Механизмы, обеспечивающие выполнение контрактов, своими корнями восходят, по-видимому, к внутренним кодексам поведения братств и орденов гиль- дийных купцов, соблюдавшимся под страхом остракизма. Эти кодексы эволюционировали в торговое право и распространились по всей зоне европейской

торговли; постепенно произошло их слияние с обычным и римским правом, а надзор за их соблюдением взяло на себя государство [Milgrom et al., 1990].
Ключевую роль здесь сыграл последний момент. Экономическая институциональная структура стала возможной вследствие эволюции государств, со временем породившей законодательные рамки и средства их проведения в жизнь. Подобные рамки являются необходимым условием для обезличенного обмена, без которого невозможен экономический рост. Эта эволюция представляла собой длительный процесс, в ходе которого (некоторые) государства постепенно переходили от вымогательства к предоставлению «защиты и правосудия» за деньги. Первоначальным импульсом для этого служил отчаянный поиск дополнительных доходов, но, как отмечалось выше, погоня за средствами могла принимать различные формы — конфискации и отказ от долговых обязательств, с одной стороны, или обмен доходов на права собственности и контроль за их соблюдением — с другой.
Различная политика правителей перед лицом фискальных кризисов приносила диаметрально противоположные результаты, но общей чертой было постепенное становление национального государства либо в условиях экономического роста, характерного для Нидерландов, либо в условиях стагнации, к которой привела испанская политика.
Чтобы выяснить причины нидерландского успеха, необходимо изучить эволюцию таких процветающих нидерландских городов, как Брюгге, Гент и Льеж, их внутренние конфликты и взаимоотношения с Бургундской и Габсбургской династиями. Процветание этих городов, основанное на торговле шерстяными тканями или металлами, очень рано привело к распространению в этом регионе городского образа жизни, ориентированного на торговлю, совершенно нетипичного для эпохи почти исключительно сельских сообществ. Внутренние конфликты, происходившие
в этих городах, были следствием трений между патрицианским и ремесленным слоями и регулярных попыток создать местные монополии, которые в случае успеха привели бы к оскудению самих источников производительности, ставших, в свою очередь, причиной экономического роста. Общим итогом установления бургундской власти явился отказ от ограничительных практик. В 1463 году Филипп Добрый учредил представительный орган — Генеральные штаты, — который принимал законы и имел полномочия на утверждение налогов, поступающих правителю. Генеральные штаты поощряли развитие торговли и коммерции. Сами бургундские (а затем и габсбургские) властители, несмотря на энергичную оппозицию, активно выступали против монопольных привилегий, принимавших форму торговых и цеховых ограничений в таких текстильных центрах, как Брюгге и Гент. Правители пользовались поддержкой новых промышленных центров, возникавших в ответ на благоприятные стимулы, заключавшиеся в правилах и правах собственности. Бургундская и Габсбургская династии были вознаграждены высоким уровнем процветания, приносившим такие налоговые поступления, которые сделали Нидерланды жемчужиной Габсбургской империи. Со временем все более грабительские налоги Филиппа II привели к восстанию, разграблению Антверпена, успешному отделению семи северных провинций и к возвышению Амстердама как коммерческого центра. Следует отметить, что именно в Нидерландах и в Амстердаме лежат корни современного экономического роста.
Резкий контраст с экономическими успехами Нидерландов мы наблюдаем в Испании. Фердинанд и Изабелла объединили Кастилию и Арагон, создав национальное государство после столетий борьбы с маврами и непрестанных усобиц между феодальными баронами. Со вступлением на испанский трон в J516 году Карла V в Европе началась великая эпоха испанской гегемонии. Особенностью этой эпохи ста ло процветание, обеспеченное ростом налогов, собиравшихся с Арагона, Неаполя, Милана и в первую очередь — с Нидерландов. Вместе с повышением доходов росли и расходы, так как Карл V содержал крупнейшую и лучше всего оснащенную армию в Европе. Однако сохранение и расширение империи становилось все более затратным; и когда Нидерланды восстали против Филиппа II, сменившего Карла V, Испания не только лишилась крупного источника доходов, но и была ввергнута в дополнительные расходы на войну с семью провинциями. Фискальный кризис усугублялся со снижением потока благородных металлов из Нового Света. Отчаянный поиск источника доходов вел к широкой продаже монопольных прав, к конфискациям и к постоянному повышению уровня внутреннего налогообложения. Предсказуемым итогом стали упадок торговли и коммерции, а также многочисленные банкротства государства.
Такие модели экономического роста и упадка с соответствующими, но обычно мелкими вариациями в бесчисленном множестве повторялись в истории и продолжают повторяться в современном мире. Экономический рост происходит тогда, когда экономика создает институциональные стимулы для мероприятий, направленных на повышение производительности, что мы видим на примере Нидерландов. Упадок наступает при отсутствии стимулов к участию в производственной деятельности вследствие централизованного политического контроля за экономикой и монопольных привилегий. Число неудач намного превосходит число успехов. Экономический рост был исключением, а правилом — стагнация и упадок, отражавшие хроническую тенденцию к организационным провалам. И успехи, и неудачи отражают не только институционально-организационные характеристики общества, но и представления, идеи, идеологии — все то, чем руководствуются люди, действуя и совершая выбор.

4
В своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» Макс Вебер стремился показать, что религиозная этика, выраженная в протестантизме — и конкретно в кальвинизме, — содержала в себе ценности, способствовавшие развитию капитализма. Но что здесь было причиной, а что — следствием и вообще, как знать, возможно, и эти ценности, и рост капитализма имели какой-то иной источник? Вебер проводит взаимосвязь между религиозными представлениями и ценностями, а также между ценностями и экономическим поведением; однако он не показывает, каким образом соответствующее поведение приводило к развитию определенных институтов и организаций, порождением которых является развивающаяся экономическая система [Coleman, 1990, 6]. Более того, контрреформаторский католицизм мог в той же степени поощрять тот же самый индивидуализм и чувство дисциплины, которые Вебер приписывает исключительно протестантизму.
Было бы полезно рассмотреть взаимоотношения между поведенческими представлениями и эволюцией определенных институциональных и организационных структур, потому что такой подход дает нам объяснение этой эволюции. Многие исследователи издавна придерживались мнения о том, что индивидуалистические поведенческие представления благоприятствуют экономическому росту. В противоречивых «Истоках английского индивидуализма» Алана Мак- фарлейна происхождение английского индивидуализма относится к XIII веку или еще раньше. Автор рисует картину изменчивого, индивидуалистически- ориентированного набора отношений к семье, к организации работы и к социальной структуре сельской общины. Эти отношения выражались в наборе формальных правил, связанных с наследованием собственности и юридическим статусом женщин.
Мы уже упоминали исследование Авнера Грайфа IGreif, 1989; 1994а], в котором генуэзские купцы сравниваются со средиземноморскими купцами XI-XII веков, воспринявшими культурные и социальные атрибуты исламского общества. Грайф выявляет систематические различия в их организационных структурах, возводя их к взаимно противоположным индивидуалистическим и коллективистским поведенческим представлениям. Купцы из исламского мира создавали сети групповой социальной коммуникации для осуществления коллективных действий, которые, будучи эффективными в относительно однородных этнических группах, не способствовали обезличенному обмену, обязанному своим появлением росту масштабов рынков и этническому разнообразию торгующих. Генуэзцы, напротив, развивали механизмы двустороннего принуждения, которые повлекли за собой создание формальных юридических и политических организации для контроля за соблюдением соглашении и его обеспечения. Такой институционально-организационный путь вел к все более сложным формам торговли и обмена, делая их возможными. Грайф полагает, что здесь сказалось различие между системами представлений латинского и мусульманского миров, а затем проводит связь между такими структурами представлений на европейской сцене и развитием экономических институтов и организаций, описанным в предыдущем разделе настоящей главы.
Но если мы признаем наличие различных поведенческих представлений в разных обществах и то, что они приводят к различным формам институтов и организаций, то встает вопрос — каков источник этих представлений? В главе IV я предполагал, что они, возможно, были обусловлены фундаментальными ограничениями демографического и ресурсного характера, получившими воплощение в различных религиях, поскольку именно те являлись преобладающими организованными структурами представлений в предсовременном мире. Обширная литература, посвященная влиянию религиозной догматики на экономическую деятельность, однако, представляется мне неубедительной, поскольку почти в любой религии можно найти какой-либо конкретный аспект, препятствующий экономическому росту. Среди таких аспектов называют враждебность ислама к страхованию и враждебность христианства к ссудному проценту [Kuran, 1986].
На самом деле значение имеют не конкретные нормы, а процесс обучения, в ходе которого эволюционирует конкретная система представлений — в данном случае религия. Вкратце напомним, что процесс обучения есть функция способа, посредством которого данная система представлений фильтрует информацию, почерпнутую из опыта, и разнообразный опыт, полученный индивидами в разных сообществах и в разные эпохи.
Так, можно сказать, что религиозные рамки средневекового христианства благоприятствовали приобретению знаний, которые вели к адаптации представлении, способствующей экономическому росту. С другой стороны, конкретный географический, экономический и институциональный контекст средневекового западного мира создавал уникальный опыт, отвечавший за последующую адаптацию представлений. Фактически же адаптация структуры представлений, создавшей условия для экономического роста и для распространения политических и гражданских свобод, обеспечивалась сочетанием обоих этих типов опыта. Структура представлений, воплощенная в христианской догматике, несмотря на некоторые вопиющие примеры противоположного характера, способна развиваться в направлении, благотворном для экономического роста. И Эрнст Бенц [Benz, 1966], и Линн Уайт [White, 1978] утверждают, что христианская вера постепенно пришла к идее о том, что природа должна служить человечеству и что, соответственно, мир можно и нужно контролировать в экономических целях. Подобные настроения послужили не

обходимой предпосылкой для технического прогресса. Однако именно уникальные институциональные условия, сложившиеся в некоторых частях Европы в эпоху Средневековья и раннего Нового времени, обеспечили приобретение такого опыта, который сыграл роль катализатора при распространении подобных представлений. С этой точки зрения веберовская протестантская этика представляет собой одну из сторон этой адаптации, но является лишь «производным» по отношению к первопричинам.
5
Теперь мы готовы вплотную заняться загадкой уникальной эволюции Западной Европы. Мы еще многого не понимаем и должны ответить на большое количество вопросов. Более того, полная картина невозможна без тщательного учета издержек, связанных с экономическим ростом: кроме победителей, были и проигравшие (много проигравших), условия существования которых ухудшились в процессе описываемых изменений. Но в целом мы видим несомненное повышение материального благосостояния и безопасности людей и их собственности в отношении обширного диапазона гражданской, политической, религиозной и экономической деятельности.
Поставив в центр нашего исследования институционально-организационную структуру общества, мы можем изучить взаимодействие между экономической и политической организациями в контексте изменений, вызванных изменением представлений игроков или сил, внешних по отношению к ним. Направление исследований задается неудачами двух наиболее вероятных кандидатов — Китая и исламского мира. Централизованный политический контроль ограничивает возможности и альтернативы, к которым будут прибегать в контексте неопределенности относительно долговременных последствий политических и экономических решений. Отсутствие крупномасштабного политического и экономического порядка создавало среду, благоприятствующую экономическому росту, а в конечном счете и личным свободам. В такой конкурентной децентрализованной среде были испробованы всевозможные альтернативы; одни из них сработали, что произошло в Нидерландах и Англии, другие обернулись неудачей, что мы видим в Испании и Португалии, а, скажем, во Франции наблюдалось нечто среднее. Однако главное для нас — разнообразие выбиравшихся вариантов и повышение (по сравнению с единообразной политикой) вероятности того, что один из них приведет к экономическому росту. Даже относительные неудачи некоторых западноевропейских стран сыграли существенную роль в развитии Европы.
Последний момент заслуживает особого внимания. Именно динамичные последствия конкуренции между фрагментированными политическими образованиями привели к возникновению особенно созидательной среды. Европа была политически фрагментирована, но она обладала общей структурой представлении, основанной на христианстве, а также информационными и транспортными связями, которые вели к тому, что научные, технологические и художественные достижения быстро распространялись по всей Европе. Рассматривать историю успеха Нидерландов и Англии без учета стимулов, которые они получали от других стран Европы (и в меньшей степени — от исламского мира и Китая), значит упускать принципиально важную часть объяснения. Итальянские города-государства, Португалия, германские государства — все они отставали от Нидерландов и Англии. Однако банковское дело, достижения искусства, новые приемы навигации, печатный станок — вот лишь некоторые примеры того очевидного вклада, который отстающие государства внесли в европейское развитие.
Возможно, знание результатов позволит нам вести более предметный разговор. Отсутствие крупномасштабного порядка в Европе в начале средневекового периода означало, что источник принятия решений находился в городах или в рамках поместно-феодальной иерархии. Это принятие решений обусловливалось культурным наследием, которое формировало первоначальные представления участников. Начнем с роли городов на европейском континенте.
Средневековая Западная Европа знала самые разные типы городов — от итальянского города-государства до городов-крепостей, построенных в ответ на угрозу внешней агрессии, и до местных административных центров. Но во всех случаях ключевым фактором городской эволюции была некоторая степень автономии от внешней власти. Относительная свобода европейских городов от такой власти с самого начала отличала их от городов в других частях света. С расширением экономических возможностей после установления относительного порядка и соответствующего снижения трансакционных издержек торговли положение городов позволило им воспользоваться этими возможностями— идет ли речь о средиземноморской торговле венецианцев и генуэзцев, или о торговле нидерландских городов шерстяными тканями и металлами в Северо-Западной Европе. Развитие торговли вело к росту численности новой заинтересованной группировки коммерсантов наряду с традиционными знатью, короной и духовенством. Города сумели расширить свои свободы даже вопреки сопротивлению знати и духовенства. Свобода въезда и выезда, свобода покупок и продаж имела существенное значение для экономического роста в качестве некоей гарантии прав собственности. Протестантская реформация, развивавшаяся в контексте репрессий, породила заинтересованность в еще одной свободе — в свободе совести, в свободе исповедовать любую веру по своему выбору. Таким образом, экономическая свобода, религиозная свобода и представительное правительство превратились во взаимосвязанные проблемы. Коммерческая экспансия XI-XIV веков привела не толь-

ко к увеличению числа городов, но и к развитию коммерческих сетей, связывавших торговлю в Средиземноморье и в Северо-Западной Европе. Организационные рамки ярмарок, цехов и торгового права способствовали использованию переводных векселей и создали потребность в институциональных рамках экономического и политического порядка. В свою очередь, порядок повлек за собой возникновение правил игры как внутригородских рамок и установление таких правил и средств их претворения в жизнь, которые позволяли вести обмен поверх политических границ.
Политико-экономический строй нидерландских городов был красноречиво описан Анри Пиренном [Pi- renne, 1963]. Он повествует о создании в процветающих городах институциональной инфраструктуры в виде демократического строя, который постепенно был подорван цеховыми ограничениями и борьбой за власть между патрициями и низшими слоями граждан. Однако, по словам Пиренна, «средневековая городская демократия распространялась и не могла не распространяться только на привилегированных граждан. Они не знали и не могли знать идеала всеобщей свободы и равенства» [Ibid., 168]. С точки зрения Пиренна, эта демократия носила прагматичный характер и была лишена интеллектуальных претензий на демократичность и эгалитаризм, тем самым не походя на современные демократии. Допустим, это верно. Однако то, о чем говорит Пиренн, составляло неотъемлемую часть процесса фундаментальных изменений. Повсюду в истории процесс экономической экспансии сопровождается политическим переустройством и неизбежными внутренними конфликтами, причем мы видим не только внутренние конфликты в городах с их новыми заинтересованными группировками, но и внешние конфликты во взаимоотношениях городов с князьями и правителями. Еще раз повторим одну из основных тем этой главы: изменения совершались в первую очередь постепенно, надстраивая и модифицируя суще-

ствующий институциональный каркас и сдерживаясь преобладающей структурой представлений. Именно этот процесс постепенной институционально-организационной эволюции Пиренн описывает в своем рассказе о том, как возникали и взаимодействовали друг с другом различные политические и экономические организации. Мы видим здесь не неизбежный триумф демократии, а борьбу за контроль над государством. Та структура представлений, которая включает в себя современные демократические и эгалитарные настроения, несомненно, не входила в представления того времени — ни в городе, ни в сельской местности.
Англия шла по иному пути к экономическому росту и свободе, нежели тот, который наблюдался на континенте. Будучи островом, Англия была менее уязвима для завоеваний и не нуждалась в регулярной армии. Сложившаяся в Англии структура представлений, как подчеркивает Макфарлейн, также была иной. Нормандское завоевание, случившееся вопреки британской защищенности от пришельцев, привело к созданию более централизованной феодальной структуры, чем на континенте. Но, как свидетельствует Великая хартия вольностей, корона не могла покончить с традиционными свободами баронов, под диктовку которых были написаны статьи хартии, так же как и со свободами городов, иностранных купцов и вилланов. Политические институты Англии тоже отличались в нескольких важных отношениях от континентальных институтов. Самым важным из этих отличий было единство английского парламента. На всю страну существовал только один парламент. Здесь не было региональных парламентов как во Франции, Испании и Нидерландах. Не было здесь и разделения на города, духовенство и знать. Как указывает Мэйтленд, «примечательно, что уже с самых ранних времен горожане и burgesses[54] сидели рядом с рыцарями» [Maitland, 1963,175]. И на континенте, и в Англии изменение положения крепостного и свободного работника в поместье не было обусловлено каким-либо изменением представлений об их подчиненном статусе. Скорее, постепенное увеличение срока аренды, сокращение обязательств и переход к копигольду (на западе страны) являлись следствием относительного дефицита рабочих рук, вызванного сокращением численности населения в XIV веке, появлением альтернативных возможностей, предоставлявшихся городами, и соответствующей конкуренции за работников.
Наряду с развитием рынков, городов и торговли, вызванным установлением относительного порядка и демографическими изменениями, большое значение имели фискальные проблемы властителей. Такие проблемы возникали в результате хронических усобиц между соперничающими политическими единицами, а также роста затрат на ведение войны и сыграли ключевую роль в последовавших политических и экономических изменениях. В 1200-1500-х годах многие политические единицы Западной Европы, пройдя через бесчисленные конфликты, союзы и войны, постепенно превратились в национальные государства, хотя фактором, сыгравшим решающую роль в вопросе об их выживании, являлся не столько размер политической единицы, сколько способность повысить налоговые поступления. Правитель зачастую получал налоги натурой, а иногда даже передвигался со своим двором по всей стране, потребляя товары и услуги в натуральном виде. С развитием денежной экономики вследствие экономической экспансии XI-XIV веков налоги подверглись монетизации, после чего в XIV-XV веках сократились из-за снижения земельной ренты, вызванного сокращением численности населения.
Год войны приводил к не менее чем четырехкратному повышению государственных затрат (а войны велись почти непрерывно). Сокращение доходов и повышение фискальных расходов представляли для европейских власти гелей постоянно усугублявшуюся дилемму. Обычаи и традиции ограничивали объем поборов с мелких феодалов, а тот король, который преступал общепринятые традиции, рисковал столкнуться с мятежом. Вассалы короля порой были ничуть не могущественнее его, а совместно—так и более могущественными. Более того, вассалы могли вступать (и иногда на самом деле вступали) в альянс с иностранными государями, чтобы свергнуть короля. Таким образом, повышенное налогообложение вассалов могло стоить монарху короны.
Если свобода действий была присуща разным государям в разной степени, то у них всегда оставалась возможность даровать привилегии — права собственности — в обмен на определенные финансовые обязательства. С выходом торговли и коммерции за пределы города и поместья купцы обнаружили, что наличие сильной власти, обладающей широкими полномочиями, может снизить расходы на защиту, выплачиваемые частным лицам, и поэтому были готовы платить государям за предоставление им защиты. Чтобы предотвратить снижение поступлений (вызванное бегством налогоплательщиков), правители даровали права на отчуждение земли или на наследство, тем самым обеспечивая более надежные и эффективные права собственности. Города получали торговые привилегии в обмен на ежегодные платежи; иностранные купцы получали юридические права и освобождались от цеховых ограничений в обмен на долю дохода. Цеха получали эксклюзивные монопольные права в обмен на уплату налогов короне.
Непрестанная конкуренция между зарождающимися национальными государствами одновременно и являлась глубинной причиной перемен, и ограничивала возможности, доступные правителям. Конкуренция вынуждала корону обменивать права и привилегии, включая принципиальное право создания «представительных» органов, как бы те ни назывались — парламент, Генеральные штаты, кортесы, — на контроль над уровнем налогообложения и/или определенные привилегии в обмен на выплаты. Кроме того, конкуренция между государствами создавала альтернативы для налогоплательщиков — те могли перебраться или переправить свой капитал в другое государство, что тоже связывало правителю руки.
Однако дальше все происходило по-разному. Одни представительные органы сохранили и повысили свой статус, став основой для развития представительной власти; другие утратили свое значение и зачахли. Решающее значение имела относительная способность правителей и избирателей к торгу, которая зависела от трех моментов: от размера потенциальной выгоды, которую избиратели могли получить в том случае, если бы государство взяло на себя защиту прав собственности; от наличия замены данному правителю, то есть от способности соперников (как внешних, так и внутренних) занять место данного правителя и предоставить те же самые (или более существенные) услуги; и от структуры экономики, которая определяла выгоды и издержки государства при различных типах налогообложения.
Например, в Нидерландах продуктивные городские экономики получали существенную выгоду от политического строя и защиты прав собственности, обеспечивавшейся прежде бургундцами, а затем Карлом V. Структура экономики, выстроенной вокруг экспортной торговли, облегчала возможность облагать налогами торговлю, но не до такого уровня, который бы пагубно сказался на сравнительных преимуществах торговли. Но запросы Филиппа II привели жителей страны к убеждению, что для процветания их экономики требуется независимость. Сигнал к сопротивлению подали Генеральные штаты, принявшие в 1581 году Акт о клятвенном отречении и потребовавшие суверенитета для самих провинций. В конце концов семи северным провинциям удалось завоевать независимость. Сложившаяся в результате экономики политическая структура Амстердама и Нидерландов не юлько отличалась эффективной экономической организацией, но и несла в себе многие фундаментальные атрибуты политических и гражданских свобод. В рамках нового независимого государства — Соединенных Провинций — каждая провинция обладала суверенитетом, а Генеральные штаты работали по принципу единогласия, то есть решение принималось лишь в том случае, если за него голосовали делегаты от всех провинций. Несмотря на громоздкость этого процесса, такая политическая структура оказалась живучей. Нидерландское государство не только взяло на вооружение некоторые элементы политического представительства и правила демократического принятия решений, но и охраняло религиозную свободу (которая была не менее серьезным источником трений с испанской короной). Де-факто Соединенные Провинции проводили политику терпимости в сфере религии; эта политика поощряла иммиграцию диссидентов из различных регионов Европы, многие из которых внесли вклад в развитие голландской экономики.
В Англии, как и на континенте, традиционные феодальные поступления составляли все меньшую долю общих государственных доходов. Все большую долю доходов обеспечивала английская внешняя торговля, включая винные акцизы, налоги на шерстяную ткань и различные предметы потребления. Но именно экспортная торговля шерстью в XIII веке превратилась в становой хребет возросших доходов короны. Эйлин Пауэр [Power, 1941] следующим образом описывает обмен между тремя группами, участвовавшими в торговле шерстью: производителями шерсти, представленными в парламенте, купцами и короной. Согласившись на то, чтобы купцы получили монополию на экспорт шерсти и на устройство склада в Кале, парламент получил право устанавливать налоги, а корона получала деньги. Уильям Стаббс так резюмирует итоги этого обмена: «Признание права парламента на издание законов, на расследование злоупотреблений и на участие в руководстве национальной политикой практически было куплено за деньги, уплаченные Эдуарду I и Эдуарду III» [Stubbs, 1896, vol.3, 599].
Зенит могущества английской короны пришелся на правление Тюдоров, но те никогда не добивались единоличного контроля в сфере налогообложения, которым обладали французская и испанская короны. Конфискация монастырских земель и владений Генрихом VIII вызвала враждебность со стороны многих пэров и большинства духовенства, вследствие чего «Генрих нуждался в палате общин и лелеял ее с неослабной заботой» [Elton, 1953, 4]. Посеянное Тюдорами унаследовали Стюарты; история конфликта между короной и парламентом хорошо всем известна. Для нашего анализа важны два аспекта этого конфликта. Во-первых, это возникновение идеи об обычном праве как верховном законе страны (выступлениями в защиту этого взгляда прославился сэр Эдвард Кок) и, во-вторых, идея о связи между монополиями и посягательствами на свободу, выражающимися в выдаче короной монопольных привилегий. По словам Дэвида Сакса, «концепция свободы развивалась как антитезис теории о государственной власти, которая находила конкретное выражение в создании экономических монополий. Упор на недопустимости монополий способствовал упрочению Интел- лектуальнои связи между защитой личных прав и общим благосостоянием» [Sacks, 1992, 86].
Напротив, испанская корона превратилась в абсолютистскую монархию. Национальное государство, возникшее при Фердинанде и Изабелле, включало в себя два совершенно разных региона — Арагон и Кастилию. Первый, состоявший из собственно Арагона, Валенсии и Каталонии, был отвоеван у арабов во второй половине XIII века и стал крупным коммерческим центром. Его кортесы представляли интересы купцов и играли заметную роль в государственных делах. Вообще, если бы Арагон определял историю Испании,

ее ждала бы совсем иная судьба. Кастилия, постоянно занятая войной с маврами и внутренними междоусобицами, не имела наследия в виде сильных купеческих группировок. Ее кортесы были сравнительно малоэффективными, а Изабелла сумела подчинить себе как неуправляемых баронов, так и церковную политику. В результате Кастилия превратилась в централизованную бюрократическую монархию, притом что именно этому королевству суждено было определять институциональную эволюцию Испании (а в конечном счете — и Латинской Америки).
Эпоха испанской гегемонии стала возможной благодаря доходам Габсбургской империи и богатствам Нового света, но со снижением поступлений из этих источников корона была вынуждена прибегать к чрезвычайным налогам и конфискациям (вкратце описанным в предыдущих абзацах), что имело катастрофические результаты. Экономические монополии и централи- зованныи политическим контроль шли рука об руку. Вступив на этот путь, Испания уже долго не могла с него сойти, на три столетия погрузившись в экономическую стагнацию и политическую нестабильность, которая закончилась лишь со смертью Франко во второй половине XX века. Более того, испанское наследие, перенесенное через океан в Латинскую Америку, привело к созданию там институтов и организаций, которые не смогли обеспечить ни стабильного экономического роста, ни прочных политических и гражданских свобод.
Различная эволюция Нидерландов и Англии, с одной стороны, и Испании и Франции, с другой стороны, может быть непосредственно объяснена неодинаковыми возможностями граждан и правителей к ведению торга и тремя скрытыми источниками этих возможностей: теми выгодами, которые защита собственности приносит гражданам государства, наличием возможной замены для существующего правителя и экономической структурой, определяющей поступления от разных видов налогов. В свою очередь, мы можем проследить конкретные географические, экономические и институциональные условия, которые привели к таким различиям. Возможности для торга служили непосредственным, но не единственным источником перемен, и было бы неверно игнорировать вспомогательную роль, которую сыграла структура представлений и убеждений. Первоначально Западная Европа имела единую структуру представлений и убеждений, унаследованную от римского христианства. Но эта структура представлений и убеждений по-разному развивалась в разных частях Европы вследствие различного опыта, полученного ими. В Нидерландах и Англии этот опыт способствовал эволюции структуры представлений в том направлении, которое привело к современным представлениям о свободе. Напротив, испанский опыт не только порождал неприязнь к экономической деятельности, но и способствовал сохранению представлений, на которые опирался средневековый иерархический строй.
Эволюцию структуры представлений и убеждений в Англии лаконичнее всего демонстрирует Дж. Хек- стер, сопоставляя английские средневековые свободы в 1500 году— «изменчивый набор конкретных привилегии для избранных, находившихся под защитой закона» — с принятой парламентом в 1628 году «Петицией о правах», предметом которой являлась «свобода на уровне ее основ». По словам Хекстера [Hexter, 1992, 1, 2], воплощение этой петиции стало «первым решительным шагом в сторону современной свободы, какой она известна в нашем мире». Доступ к средневековым свободам определялся иерархической структурой общества; они были недоступны для людей зависимых категорий — рабов, вилланов, крепостных и прочих. Напротив, «Петиция о правах» гарантировала всем англичанам набор прав, охраняемых законом — законом, который был принят парламентом. В изменении представлений о правах индивидов — от средневековых статусных представлений до развившегося в XVII ве ке представления об англичанах как людях, свободных от рождения— отражалась эволюция с труктуры представлений с 1500 по 1628 год. Положительное сочетание структуры представлений и убеждений с конкретными условиями, существовавшими в Нидерландах и Англии, вело к институциональной эволюции экономики и государства. Это сочетание способствовало интеллектуальным изменениям, которые привели не только к протестантской реформации, но и к развитию системы представлений, задававшей поведение, способствующее как экономическому росту, так и эволюции свобод. Совершенно противоположные условия, сложившиеся в Испании и — в меньшей степени — во Франции, задавали такую эволюцию системы представлений, которая укрепляла существующую институциональную структуру и препятствовала как экономическому росту, так и развитию политических и гражданских свобод. 
<< | >>
Источник: Норт Д.. Понимание процесса экономических изменений. 2010

Еще по теме ТРИУМФ ЗАПАДНОГО МИРА:

  1. Триумф и катастрофа
  2. Триумф частной экономики
  3. Продолжится ли триумф ОПТИМИСТОВ?
  4. 12.1. Сбор за пользование объектами животного мира
  5. Раздел III СТРАНЫ МИРА
  6. ГЛАВА 2.2. Демографическое развитие мира
  7. БУТЫЛКА МИРА
  8. 2.2.1. Динамика населения мира
  9. Глава 1. СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МИРА
  10. СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МИРА
  11. «Серый кардинал» мира ростовщиков
  12. ГЕОЭКОНОМИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА СОВРЕМЕННОГО МИРА
  13. Раздел I ИЗМЕНЕНИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ КАРТИНЫ МИРА
  14. 2.2.2. Естественное воспроизводство населения мира
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика сельского хозяйства - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -