СТРОИТЕЛЬНЫЕ ЛЕСА, ВОЗВОДИМЫЕ ЛЮДЬМИ


Всякая организованная деятельность человека подразумевает наличие структуры, определяющей «правила игры». Не важно, идет ли речь о спортивных состязаниях или о работе экономики. Структура состоит из институтов — формальных правил, неформальных норм, а также особенностей их применения.
Возьмем профессиональный футбол. Игра разыгрывается в рамках набора формальных правил, неформальных норм (которые, например, предписывают не наносить умышленно травм ключевому игроку команды противника), а также предполагает использование арбитров для реализации этих правил и норм. То, как фактически разыгрывается игра, зависит не только от формальных правил, определяющих структуру стимулов для игроков, и силы неформальных норм, но и от эффективности применения этих правил. Изменение формальных правил приведет к тому, что игра будет разыгрываться иначе. Но, как известно всякому, кто смотрел матчи с участием команд профессиональных футболистов, такое изменение часто приводит к тому, что правила будут нарушаться (и травмы нападающему команды будут наноситься умышленно). Точно так же дело обстоит с характеристиками производительности экономики. Чтобы понять производительность, нам необходимо разобраться с тем, как «работают» институты, рассмотрев как следствия формальных стимулов, так и зачастую непредвиденные результаты.
Структура, которую создают люди для упорядочения своей политической и экономической среды, является главным определяющим фактором производительности экономики. Она предлагает стимулы, которые определяют выборы людей. При этом, как показывает пример командного спорта, сила неформальных норм и эффективность применения играют ключевую роль. Откуда берутся правила, неформальные нормы и чем определяется эффективность их применения? Они появляются из убеждений, разделяемых людьми.
Познание в его культурном контексте, определяющем набор убеждений, разделяемых людьми, было рассмотрено в конце предыдущей главы. Настоящая глава посвящена исследованию природы указанного контекста, который рассматривается в широком смысле, как строительные леса, поддерживающие и определяющие возможности взаимодействия между людьми. Строительные леса, возводимые людьми, состоят из физического и человеческого капитала, рассматриваемого здесь в наиболее широком смысле. Под физическим капиталом понимаются все материальные артефакты, накопленные людьми (в особенности инструменты и технологии, которые позволяют им контролировать окружающую среду). Человеческий капитал, в свою очередь, это объем имеющихся у людей знаний, их убеждения, а также институты, создаваемые ими на основе этих убеждений. Хотя мы заинтересованы в понимании того, как устроены строительные леса в целом (и в действительности должны включить в наш анализ множество вопросов, связанных со строительными лесами, поскольку они представляют определенный контекст, в рамках которого развиваются институты), эта глава посвящена более узкому вопросу институционального каркаса.
Этот институциональный каркас состоит из политической структуры, определяющей то, как мы выявляем и агрегируем политические выборы, структуры прав собственности, которая определяет формальные экономические стимулы, а также социальной структуры, то есть норм и конвенций, которые определяют неформальные стимулы в экономике. Институциональная структура отражает убеждения, сформировавшиеся в обществе в ходе истории, а изменения в институциональном каркасе, как правило, представляют собой постепенный процесс, отражающий ограничения, которые прошлое накладывает на настоящее и будущее. Все это — наряду с другими компонентами — задает структуру, возводимую людьми для того, чтобы иметь дело с социальным ландшафтом. Нам необходимо последовательно проанализировать отношения между убеждениями, институтами, культурным наследием и его следствиями, при

водящими к «эффекту колеи», структуру принятия решений, которая объединяет в себе и реализует выборы людей, и, наконец, природу институциональных изменений[24].
1
Существует тесная связь между системами убеждений и институциональным каркасом. Системы убеждений включают в себя внутреннюю репрезентацию социального ландшафта. Институты являются теми структурами, которые люди накладывают на этот ландшафт для получения желаемого результата. Соответственно, системы убеждений являются внутренними репрезентациями, а институты — внешними проявлениями этих репрезентаций. Таким образом, структура некоторого экономического рынка отражает убеждения агента, способного определять правила игры. Внедрение этих правил будет приводить к определенным результатам (то есть формировать определенный вид рынка) в соответствии с желанием агента. Эти желания могут быть направленными как на создание монополии, так и на создание конкурентного рынка (нужно также помнить о том, что убеждения такого агента могут быть некорректными и приводить к непредвиденным последствиям). В том случае, если существуют конфликтующие убеждения, институты будут отражать убеждения агента (прошлые и настоящие), который обладает полномочиями настоять на своем выборе. К этому последнему случаю мы будем обращаться в параграфах ниже.
Внутренняя взаимосвязь между убеждениями и институтами, проявляющаяся в формальных правилах
оощесгва, еще более явно прописана в случае неформальных институтов — норм, конвенций и кодексов поведения. Эти неформальные институты не только включают в себя моральные кодексы систем убеждений, которые, видимо, имеют общие свойства в разных культурах, но также включают нормы, характерные для отдельных обществ, очень отличающиеся в разных культурах. Формальные институты могут быть изменены официальным решением, а вот то, как изменяются неформальные институты, мы все еще не вполне понимаем и, как правило, не можем манипулировать ими сознательно[25].
2
Как уже было отмечено, культура представляет собой межпоколенческий перенос норм, ценностей и идей. Однако роль культуры, с которой мы имеем дело в настоящий момент, описывается Хатчинсом и Хазельхёрстом как «процесс, позволяющий обучению предыдущих поколений иметь более непосредственное влияние на обучение последующих поколений» [Hutchins and Hazelhurst, 1992, 690]. Поэтому, допускают они, популяция в течение многих поколений может делать открытия, которые оставались бы недостижимыми для любого отдельного индивида в течение всей его жизни [Ibid., 1992, 690]. То, что передается и формируется предыдущими поколениями, они называют искусственной структурой. Эта искусственная структура представляет собой опыт обучения прошлых поколений, передаваемый в качестве культуры в систему убеждений нынешних поколений. И хотя формальные правила общества будут отражать это наследие, наиболее важным «носителем» искусствен

ной структуры являются все же неформальные ограничения, встроенные в нормы поведения, конвенции и личные кодексы поведения. Формальные правила могут внезапно изменяться (в ходе революции, к примеру), неформальные же ограничения изменяются намного медленнее и играют ключевую роль в эволюции организации общества. «Локальное обучение» возникает на основе особенностей среды (как физической, так и интеллектуальной), характерной для некоторого общества. В процесс того, как в этой среде происходят изменения, они постепенно ассимилируются в социокультурном языковом наследии и включаются в искусственную структуру.
Хайек утверждал, что культура представляет собой «передачу во времени нашего совокупного объема знаний» [Науек, 1960, 27]. Он включал в знание все результаты человеческой адаптации к среде, выведенные из прошлого опыта, то есть помимо институтов также привычки, навыки, эмоциональные установки. Теория культурной эволюции Хайека описывает ее как спонтанный процесс, поскольку он был убежден, что способность людей понимать все более сложную структуру социальных отношений является ограниченной. Но человеческая интенциональность не является спонтанной. Люди осознанно пытаются планировать свое будущее, и у них нет иного выхода, кроме как пытаться структурировать социальные взаимоотношения, иначе наступят анархия или хаос. И какой бы несовершенной ни была эта их способность, у них просто нет выбора. Вопрос состоит в том, как именно они это делают[26].
Вопрос о том, как человеческие сообщества пытаются определять свое будущее, прямо подводит нас к фундаментальному аспекту процесса изменений — его исторической природе. Мы не можем понять, куда мы идем, не зная, где мы были. Связь прошлого с настоящим и будущим составляет суть «эффекта колеи», хотя этим термином часто злоупотребляют или употребляют его неверно. Он означает лишь то, что возможности выбора в настоящем ограничены наследием институтов, накопленным в прошлом. Но если бы это было все, что нам следует знать об «эффекте колеи», то мы могли бы проводить радикальные изменения, заметив, что институты неэффективны. Более ясное понимание термина связано с признанием того, что накопленные институты привели к созданию организаций, выживание которых зависит от сохранности этих институтов и которые, соответственно, будут вкладывать ресурсы в то, чтобы предотвратить какие-либо изменения, угрожающие их выживанию. «Эффект колеи» во многом можно рассматривать в этом контексте. Предыдущая глава предлагает еще более сложный взгляд на «эффект колеи». Взаимодействие убеждений, институтов и организаций в рамках полностью искусственной структуры делает «эффект колеи» фундаментальным фактором для динамики общества (этот вопрос будет более подробно разобран во второй части книги). «Эффект колеи» не является «инерцией», он представляет собой ограничение возможностей выбора, существующих в настоящем, основанное на историческом опыте прошлого. Понимание процесса изменений влечет за собой непосредственное столкновение с природой «эффекта колеи», изучение которой необходимо для определения природы ограничений, накладываемых на изменения в различных обстоятельствах.
3
Строительные леса, которые возводятся людьми, определяют не только экономическую и политическую игру, но и то, кто будет иметь доступ к процессу принятия решений. Они также определяют формальную структуру положительных и отрицательных стимулов, которая является первым приближением к набору имеющихся возможностей выбора. Но строительные леса значат гораздо больше. Они в равной степени являются неформальной структурой норм, конвенций и моделей поведения. И более того, они являются тем способом функционирования институциональной структуры, при помощи которого она отвечает на другие факторы, затрагивающие как демографические характеристики общества, так и изменения в объеме знания.
Формальная институциональная структура общества состоит из конституционного каркаса в самом широком понимании, то есть из структуры, которая определяет, как должна разыгрываться политическая и экономическая игра. Хотя изучение Конституции США может дать нам некоторое представление о процессе принятия решений в этой стране, такое представление будет весьма ограниченным и потому не слишком ценным. Действительный ход игры определяется формальной структурой, неформальными институциональными ограничениями и особенностями их применению. В исследовании, проведенном для Всемирного банка, Кокс и Маккаббинз [Сох and McCubbins, 2001, 2-3] резюмировали представление о формальной структуре представительного общества следующим образом:
Структура организации общества может быть описана в качестве последовательности отношений между принципалом и агентом. В типичной представительной демократии, например, можно выделить три основных типа делегирования. Во-первых, народ-суверен делегирует власть принятия решений (обычно при помощи писаной конституции) национальному законодательному собранию и правительству. Два основных инструмента, который народ сохраняет для того, чтобы контролировать поведение представителей, — это возможность замены их во время

выборов, а также возможность определения набора конституционных правил политической игры... Второй шаг в делегировании власти совершается, когда определяются детали внутренней организации законодательного собрания и правительства... Третий шаг в делегировании власти в качестве принципалов совершает законодательное собрание (или его политические лидеры), а в качестве агентов—разнообразные бюро и агентства... Наша идея здесь сводится к тому, что структура этих отношений между принципалом и агентом в значительной мере определяет выбор публичной политики.
Однако последствия для работы этой структуры могут быть наиболее точно проиллюстрированы при помощи оценки политики с точки зрения трансакционных издержек. Концепция трансакционных издержек как издержек, связанных с оценкой и выполнением соглашений, может быть успешно применена к анализу эффективности политических рынков. Например, Конгресс США имеет относительно низкие трансакционные издержки, что является результатом разработанной институциональной структуры, которая облегчает обмен и делает возможными заслуживающие доверия обязательства[27]. Но хотя институциональная структура делает возможным обмен с относительно низкими издержками, отсюда не следует эффективность всего политического рынка. Выделение родовых проблем политических рынков через анализ гипотетического политического рынка с нулевыми трансакционными издержками позволит нам представить эту проблему в наиболее остром разрезе[28].
Такой политический рынок должен был бы обладать следующими свойствами. Избиратели на нем должны
иметь возможность точно оценивать стратегии, осуществляемые конкурирующими между собой кандидатами, относительно совокупного влияния на свое благосостояние. Принимаются лишь те законы (или правила), которые приводят к максимизации совокупного дохода заинтересованных сторон, а обязательная компенсация остальным дает уверенность в том, что ни одна сторона не будет в результате пострадавшей. Для того чтобы добиться таких результатов, избиратели и законодатели должны обладать истинными моделями, которые позволили бы им точно оценивать приобретения или потери, связанные с соответствующими стратегиями, причем законодатели должны голосовать в интересах избирателей, то есть голос каждого законодателя должен быть взвешен в отношении совокупных приобретений и потерь избирателей, а проигравшие должны получать компенсацию, позволяющую сделать этот обмен для них безболезненным. Промежуточные шаги законодателя — голосование за то, что он или она воспринимает как интересы избирателя, и грубая оценка голосов с точки зрения приобретений или потерь для избирателей — облегчаются при помощи сложной законодательной структуры. Однако помимо этого остается еще несколько вопросов. Во-первых, откуда избиратель знает, каковы его интересы? Что действительно будут делать конкурирующие между собой кандидаты? Кандидатам даже не известен круг вопросов, которые им придется решать и которые прямо или косвенно затрагивают благополучие избирателей. И даже если бы они знали их, им также нужно было бы понимать влияние своей деятельности на благосостояние избирателей — это довольно просто в случае очевидного перераспределения или законов, которые напрямую затрагивают доходы и занятость в данной местности, но совершенно невозможно для большей части законопроектов. Что касается избирателя, то он должен был бы сознавать последствия всего множества законопроектов, принимаемых представителями, для своего кошелька.
Кроме того, насколько хорошо институциональная структура законодательного собрания соответствует модели с нулевыми трансакционными издержками? Конгресс США имеет относительно низкие трансакционные издержки и, по сравнению с тоталитарными режимами, очевидно эффективен. Но, как показывает бесчисленное множество исследований Конгресса, весьма запутанный набор стимулов приводит к стратегическому голосованию и негласным взаимовыгодным договоренностям при голосовании за законопроекты.
А насколько совпадают намерения и результаты? Модели, которыми руководствуются законодатели, являются одним из источников ошибок. Законодатели просто не имеют информации или теоретических моделей, которые позволили бы им добиться желаемых результатов. Более того, законодательная деятельность осуществляется агентами, имеющими свою собственную выгоду, которая будет влиять на итоговые результаты.
Несовершенные модели сложной среды, которую пытаются упорядочивать политики (и избиратели), институциональная неспособность установления обязательств, заслуживающих доверия, между принципалом и агентом (избирателем и законодателем, законодателем и правительственным чиновником, внедряющим закон), высокие издержки, связанные с получением информации, а также ничтожная выгода от получения такой информации для отдельного избирателя, — все это делает политические рынки глубоко несовершенными[29]. Безусловно, в этом выводе нет ничего удивительного. В конце концов, базовое разделение между политикой и экономикой даже среди самых последовательных либертарианцев всегда оставляло место для остаточной деятельности, которую следовало передать правительству в силу естественной сложности, проистекающей из свойств общественного блага, проблемы «безбилетника», а также асимметричности и высоких издержек, связанных с получением информации относительно определенных видов деятельности. Мы не ожидаем, что случайная выборка проблем станет общественной. Те проблемы, которые могут решаться индивидами или в рамках договоренностей между малыми группами, не делаются общественными. Общего внимания заслуживают вопросы, описанные выше, или же те, рыночные результаты которых не устраивают определенные группы (причем группы, которые обладают достаточной силой для того, чтобы добиваться своих целей в политике). Рыночная власть и снижение трансакционных издержек в политике и экономике — это не одно и то же, иначе группам было бы бесполезно выносить проблемы на политическую арену. Процесс отбора в данном случае сводится к тому, что вещи с наиболее высокими трансакционными издержками тяготеют к политике и правительству. Как и двести лет тому назад, сегодня по-прежнему остаются актуальными взгляды Мэдисона на природу политического процесса, описанные им в «Федералисте» №10. Фактически он утверждал, что правительство обычно оказывается захваченным частными интересами и используется индивидами в своих целях в ущерб общему благу. Это представлялось Мэдисону универсальной дилеммой правительства на протяжении всей человеческой истории.
В предыдущих абзацах был схематически намечен политический каркас представительного правления, вопросу о котором было посвящено множество работ политических ученых. Труднее описать модель политического процесса в странах третьего мира, где доминируют коррупция, взяточничество и мафиозное

вымогательство. Моделирование подобных структур и того, как они в действительности работают, привлекает в последние годы все больше внимания политэкономов, но эта работа еще далека от завершения. Невероятное разнообразие политических форм делает этот вопрос ключевым для улучшения нашего понимания экономических изменений[30].
Таким образом, можно заключить, что моделировать политический процесс у нас пока получается хуже, чем экономические рынки. Краткий анализ трансакций на политических рынках предлагает некоторые причины такого положения вещей. Политические рынки работают иначе, чем экономические. Трудности начинаются с допущений о поведении, которые мы используем. Они более сложные, чем те, что применяются нами в экономических моделях и отражают нравственные и этические нормы, а также «иррациональные» поведенческие реакции. Политические решения связаны с более сложными требованиями к познанию в силу природы разума и интенциональности. Сложная смесь «рационального эгоистического поведения» (основания экономических моделей) с идеологическими убеждениями, формирующимися на основе самосознания людей, представляет собой серьезный вызов для представителей политической науки. И в данном контексте очевидно, что политический рынок в его динамическом контексте дает перспективу более эффективной работы с неопределенностью в неэргодическом мире.
Как было показано во второй главе, неопределенность может быть снижена за счет институтов, которые запускают свободный процесс открытий. Демократия в ее идеальной форме делает именно это. Майкл Вольгемют [Wohlgemuth, 2003] в своей работе «Демократия как эволюционный метод» делает три утверждения, которые характеризуют динамические аспекты демократии: Политические предпочтения и мнения основываются на подверженных ошибкам гипотезах и теориях. Демократическое формирование мнений является результатом свободного процесса интерактивного обучения и открытия. Важный элемент этого процесса состоит не в превосходстве, но в возможности оспаривания мнений нынешнего большинства.
Подход Вольгемюта основан на работах Хайека [Науек 1960, 108ff], который утверждал, что «демократия прежде всего является процессом формирования мнения... Ценность демократии проявляется в ее динамических, а не в статических аспектах. Идеал демократии покоится на убеждении о том, что взгляды, которыми будут руководствоваться в правительстве, возникают на основе независимого и спонтанного процесса. Соответственно, он требует существования значительной сферы, свободной от контроля со стороны большинства, в которой формируются мнения индивидов».
Этот позитивный взгляд на ключевую роль демократии в сохранении свободы и наращивании экономического роста является главным основанием либеральной мысли в классическом понимании этого термина. Однако эта точка зрения ведет к возникновению головоломки. Если мы строим регрессии между демократией и экономическим ростом, результаты оказываются положительными, но очень слабыми [Вагго, 1996]. Я постараюсь разрешить эту головоломку во второй части книги; здесь же я просто задаю аналитический каркас.
Именно государство определяет и применяет формальные экономические правила игры и, следовательно, является первичным источником экономической производительности. Формальные экономические правила в широком смысле слова — это права собственности, закрепленные в законах и правилах и определяющие порядок владения, использования, извлечения дохода, а также отчуждаемость ресурсов и активов. На этот счет существует огромное количество литературы[31]. А вот о том, как на экономическую производительность влияют неформальные ограничения, написано меньше. Есть несколько недавних исследований, которые посвящены моделированию специфических норм и их влиянию на набор решений в рамках парадигмы теории игр, но изучение общего влияния культуры на экономическую производительность лишь начинается. Демсец [Demsetz, 1967] указывал, что нормы могут возникать, когда деятельность создает растущие внешние эффекты, так что нормы являются следствием интернализации этих эффектов. Я считаю [North, 1990b], что в обществах, где взаимодействие протекает на личностном уровне, неформальных норм в целом достаточно. Они становятся формальными правилами лишь в случае возникновения обезличенного обмена и необходимого роста использования внешних символических систем хранения информации в таких сложных человеческих обществах. Однако нам еще нужно разобраться в вопросе происхождения норм и причинах сохранения неэффективных норм. Я начну с первого из них.
Любое обсуждение роли убеждений и ценностей в определении изменений неизбежно обращается к новаторской работе Макса Вебера. Его «Протестантская этика и дух капитализма» подчеркивает религиозные источники данных ценностей. Юхиро Хаями отмечает важность этического кодекса для японского бизнеса. «Речь идет о смеси конфуцианства, буддизма и синтоизма, но, в сущности, эта смесь учила той же самой морали, которую Адам Смит рассматривал в качестве основы богатства народов, то есть таким качествам, как бережливость, трудолюбие, честность и верность. Очевидно, что эта идеология оказала существенное влияние на развитие торговли и промышленности во времена позднего сегуната Токугавы, упразднив риски недобросовестного поведения и снизив стоимость рыночных трансакций» [Hayami and Aoki, 1998,15].
Вместе с Жаном-Филиппом Платто Хаями [Hayami and Platteau, 1998] обратился к анализу другого источника социальных норм. Авторы выявили контраст между нормами перераспределения в африканских племенных сообществах и нормами реципрокности в азиатских сельских сообществах и связали эти различия с разным уровнем плотности населения и соответствующими правами собственности в сельском хозяйстве. «В культурном отношении люди, чьи жизни основаны на оседлом сельском хозяйстве, являются верующими одной из великих религий, например буддизма в Таиланде, ислама в Индонезии, христианства на Филиппинах, буддизма и конфуцианства в Китае, Корее и Японии» [Ibid., 1998, 386]. В ходе своего анализа они приходят к тому, что религии сами являются следствием базовых демографических условий, а не независимой переменной, которая становится причиной итоговых норм. Они акцентируют внимание на «структурных силах, которые являются корнем несовершенства рынков, систем стимулов и которые возникают из традиционных социальных структур (а не из ошибок в политике правительства), становясь причиной естественного или технологического отставания, то есть всех тех результатов, которые привели к тому, что сельскохозяйственный прогресс стал особенно дорогостоящим и сложным в Африке к югу от Сахары» [Ibid., 1998, 359]. Платто и Хаями зафиксировали важный момент, сделав акцепт на плотности населения и формах использования земли как фак

горах, иажпых для понимания контраста между Африкой и Алией. Их работа описывает происхождение различных норм, имеющих большое значение для развития Азии. Но, несмотря на то что этой теме посвящена обширная литература, мы все еще далеки от точного понимания источников и последствий различий в культурном наследии.
Еще большей проблемой для высокой производительности является сохранение неэффективных норм. Трайи Эггертссон [Eggertsson, 1996,1998] зафиксировал сохранение подобных норм в Исландии, где в течение веков люди придерживались правил, запрещающих им ловить рыбу непосредственно у мест проживания. Юн Эльстер [Elster, 1989] посвятил немало страниц подобным нормам. Но опять же наше понимание этих проблем все еще является неполным.
Описание, предложенное выше, должно прояснить, как формальные и неформальные институты и особенности их применения определяют эффективность экономической организации, а также (соответственно, вместе со стоимостью производства) экономическую эффективность. Трансакционные издержки позволяют нам оценивать издержки обмена и дают нам инструмент для анализа издержек экономической организации, позволяя добиваться лучшего понимания причин низкой экономической производительности[32].
4
Как изменяются сами институты? Пять утверждений относительно институциональных изменений таковы[33]: Длительное взаимодействие институтов и организаций в условиях ограниченности ресурсов
и, следовательно, конкуренции имеет ключевое значение для институциональных изменений. Конкуренция заставляет организации постоянно вкладывать ресурсы в развитие навыков и знаний, которые необходимы для их выживания. Те виды навыков и знаний, которые приобретают индивиды и их организации, будут определять развитие у них понимания своих возможностей и, следовательно, решений, которые будут постепенно изменять институты. Институциональный каркас определяет стимулы, диктующие те виды навыков и знания, которые следует получать для максимизации выгоды. Понимание зависит от ментальных структур агентов. Эффект масштаба, взаимодополнение и сетевые экстерналии институциональной матрицы делают институциональные изменения постепенными и зависимыми от «эффекта колеи».
Все эти пункты требуют пояснений. Изучение институтов и институциональных изменений необходимо в качестве первого условия концептуального различения институтов и организаций. Институты являются правилами игры, а организации—игроками. Их взаимодействие определяет институциональные изменения (см. об этом: [North, 1990b]).
Институты представляют собой ограничения, накладываемые людьми на социальные отношения. Эти ограничения (вместе со стандартными ограничениями экономики) определяют набор возможностей для экономики. Организации состоят из групп индивидов, связанных общими целями. Компании, профсоюзы, ассоциации являются примерами экономических организаций. Политические партии, сенат, регулирую щие органы представляют собой политические орга низации; религиозные объединения, клубы являются социальными организациями. Возможности, создаваемые институциональной матрицей, определяют виды организаций, которые будут существовать в ней. Лидеры организаций приводят в движение институциональные изменения, сталкиваясь с неизбежной конкуренцией, которая является следствием ограниченности ресурсов в экономике. Когда они получают новые или видоизмененные возможности, они вызывают институциональные преобразования, изменяя правила (непосредственно участвуя в политике или косвенно за счет экономических или социальных организаций, оказывающих давление на политические организации), или же при помощи намеренной (иногда случайного) трансформации видов и эффективности применения правил или эффективности санкций и других видов применения неформальных ограничений. В исторической перспективе вместе с созданием организациями в ходе взаимодействия между собой новых неформальных способов обмена, социальные нормы, конвенции и кодексы поведения могут отмирать. Новые или видоизмененные возможности могут быть результатом экзогенных преобразований во внешней среде, которые изменяют относительные цены для организаций. Они также могут быть основаны на эндогенной конкуренции между организациями в политике и экономике, которая приводит к росту знания и, как следствие, инновациям. В каждом из случаев неустранимость конкуренции в условиях дефицита ресурсов в экономике заставляет лидеров и членов организаций инвестировать в навыки и знания. Независимо от того, идет ли речь об обучении на практике или о приобретении формального знания, ключ к выживанию состоит в повышении эффективности организации по сравнению с конкурентами.
Хотя праздное любопытство, безусловно, является врожденным источником, толкающим людей к познанию, интенсивность накопления знаний напря-
мую зависит от выгоды, связанной с его получением. Прочным монополиям (например, системам государственных средних школ в США) как в политике, так и в экономике просто не нужно совершенствоваться для того, чтобы выживать. Однако компании, политические партии или даже институты высшего образования, сталкивающиеся с конкурентами, должны бороться за то, чтобы, чтобы улучшать свою эффективность. Если конкуренция «задавлена» (не важно, по какой именно причине), у организаций нет больших стимулов для инвестиций в новые знания, и, как следствие, они не инициируют быстрые институциональные изменения. Результатом становятся стабильные институциональные структуры. Интенсивная конкуренция между организациями будет приводить к быстрым институциональным изменениям. Из предыдущего утверждения нельзя сделать выводов относительно эволюционного прогресса или экономического роста. Речь идет лишь об изменениях. Институциональная матрица определяет набор возможностей, будь то те, что приносят наибольшую выгоду в экономике перераспределения доходов, или те, что делают наиболее выгодной производственную деятельность. Хотя каждая экономика имеет смешанные стимулы обоих видов деятельности, их конкретное соотношение оказывает решающее влияние на производительность. Возникающие организации будут отражать структуры вознаграждения. Более того, конкретные направления инвестиций в навыки и знания будут также отражать в себе базовую структуру стимулов. Если наиболее высокий уровень доходности в экономике связан с пиратством, можно предположить, что организации будут инвестировать в навыки и знания, которые сделают их лучшими пиратами. Точно так же, если уровень доходности производственной деятельности высок, мы будем ожидать, что организации станут

вкладывать ресурсы в инвестиции в навыки и знания, которые будут повышать уровень производительности.
Непосредственные инвестиции экономических организаций в стажировки и обучение без отрыва от производства будут очевидным образом зависеть от связанных с этим выгод. В гораздо более фундаментальном смысле уровень инвестиций в формальное образование, школы, просвещение, прикладные и теоретические научные исследования в данном обществе будет отражать понимание ситуации лидерами политических и экономических организаций. Подобным же образом институциональная матрица будет включать в себя стимулы для деторождения, и в той мере, насколько эти стимулы влияют на знания о санитарии и инфекционных заболеваниях, они могут влиять на контроль над источниками заболеваний и смертности. Но важно отметить, что реально функционирующие институты будут отражать убеждения агентов, которые в случае с источниками рождаемости и смертности на протяжении большей части истории были в основном ложными[34]. Основой выбора, совершаемого индивидом, является его понимание, то есть способ, которым сознание интерпретирует полученную им информацию. Как было отмечено в предыдущих главах, психические конструкции, которые формируются индивидами для объяснения и интерпретации окружающего их мира, отчасти являются следствием их культурного наследия, а частью — следствием «локальных» повседневных проблем, с которыми они сталкиваются и которые они должны решать, а кроме того, следствием общего обучения. Пропорции, в которых эти источники соотносятся друг с другом в объяснении определенной среды, очевидно, варьируются в случае, например, члена племени папуасов, с одной стороны, и экономиста из США — с другой (из чего, впрочем, нельзя сделать вывод о том, что понимание последнего не зависит от его культурного наследия).
Индивиды с различным наследием будут интерпретировать одно и то же явление различным образом и, как следствие, будут делать разные выборы. Если обратная связь с последствиями выбора является «полной», то индивиды с той же самой функцией полезности будут постепенно корректировать свое понимание и с течением времени придут к общему балансу. Однако, как было показано во второй главе, несовершенство понимания и неэргодичность мира в рамках последовательных изменений фактически гарантирует, что мы постоянно ошибаемся и будем ошибаться. Как емко заметил Фрэнк Хан, «существует множество теорий, в соответствии с которыми можно поступать, никогда не сталкиваясь с событиями, которые заставили бы вас изменить эти свои теории» [Hahn, 1987, 324]. Как следствие, возможно множество типов равновесий. Вариативность, прибыльность и даже выживание организаций в обществе, как правило, зависят от существующей институциональной матрицы. Эта институциональная структура привела к их возникновению, и на ее основе создается сложная сеть взаимозависимых обязательств и других отношений. Отсюда следуют два вывода. Институциональные изменения, как правило, являются пошаговыми и зависят от «эффекта колеи».
Они являются постепенными, поскольку масштабные изменения будут создавать слишком много противников среди существующих организаций, которые пострадают от этих изменений, а потому будут сопротивляться им. Революционные изменения будут происходить лишь в случае патовой ситуации, сложившейся среди конкурирующих организаций, которая препятствует способности организаций получать выигрыш от обмена. «Эффект колеи» будет иметь место в силу того, что направление постепенных институциональных изменений будет в целом сонме с что с существующей институциональной матрицей (по причинам, описанным выше), а также будет направляться теми видами знания и навыков, в которые инвестировали лидеры и члены организаций.
Теперь рассмотрим подробно каждое из утверждений.
Утверждение i: исследование институтов осложнено неоднозначностью данного термина. Институты управляют игрой, организации играют в нее. Они влекут за собой различные моделирования для того, чтобы понять способ, которым они функционируют и соотносятся друг с другом. Моделирование институтов — это моделирование искусственных, сделанных человеком ограничений социальных отношений, которые определяют структуру стимулов в данном обществе. Моделирование организаций представляет собой построение теорий относительно структуры, управления и стратегии целевых социальных объединений[35].
Хотя в качестве агентов выступают индивиды, обычно именно индивиды как члены организаций принимают решения, которые изменяют правила игры.
Утверждение 2 просто переформулирует фундаментальный постулат экономической теории, применяя его к организациям в рамках некоторой экономики. При этом оно подчеркивает, что объем знаний, доступный индивиду в обществе, является фундаментальным определяющим фактором производительности экономики и общества, а изменения в объеме

знаний являются ключевым фактором эволюции экономики. Расцвет западного мира был в конечном итоге следствием определенных видов навыков и знаний (не только «производственного знания», но в значительной степени знаний о военных технологиях), которые оказались важными для политических и экономических организаций средневекового западного мира. Ключевой момент здесь состоит в том, что обучение индивидов и организаций оказывает существенное влияние на эволюцию институтов.
Утверждение 3: на протяжении большей части истории и даже во многом в современном мире экономика рассматривалась агентами как игра с нулевой суммой, в рамках которой приобретение навыков и знании в качестве своей цели преследовало стремление сделать это лучше за счет конкурентов. Институциональная матрица отражает рыночную силу тех, кто может создавать или изменять правила. Их понимание тех выгод, которые связаны с распределением и производством, будут определять правила игры и итоговый набор возможностей. Они в свою очередь будут определять понимание того, какие виды навыков и знаний приносят выгоду. Переход от системы убеждений, созданной для жизни в условиях неопределенности физической среды, к системе, пригодной для работы с возможностями социальной среды, включает в себя изменение в понимании ситуации — от игры с нулевой суммой мы переходим к игре с положительной суммой, что является решающим моментом в процессе экономических изменений.
Утверждение 4: откуда берется понимание, которым обладают индивиды? Неоклассическая теория просто пропускает этот момент, предполагая, что люди знают, что они делают. Может быть, это и верно в случае оценки альтернативной стоимости в супермаркете, но совершенно ошибочно, когда речь идет о более сложных выборах в мире неполной информации

и субъективных моделей, которые используются для гого, чтобы эту информацию интерпретировать.
То, что мы понимаем под рациональностью, требует ясного определения для специалистов в области общественных наук вообще и для тех, кто применяет модели рационального выбора, в частности. Если мы собираемся применять теоретический подход, основанный на понятии выбора, мы должны отдавать себе отчет в том, как именно люди приходят к тем выборам, которые они совершают. Это требование точности и ясности предполагает подробный анализ субъективных моделей, которые используются людьми для интерпретации информации, а также информации, которую они получают.
Утверждение 5: почему экономики не могут внезапно менять направление своего развития? Этот вопрос определенно был бы сложной проблемой в мире, организованном по канонам неоклассической теории. Но подавляющее большинство изменений являются постепенными, последовательными и ограниченными историческим прошлым. Выводы, представленные в проведенном выше анализе, и описание институциональных изменений представляют собой базовые элементы, которые понадобятся нам при рассмотрении общей природы процесса экономических изменений.
Такое видение институциональных изменений крайне важно для понимания процесса экономических изменений. 
<< | >>
Источник: Норт Д.. Понимание процесса экономических изменений. 2010

Еще по теме СТРОИТЕЛЬНЫЕ ЛЕСА, ВОЗВОДИМЫЕ ЛЮДЬМИ:

  1. Оценка труда как пружина механизма управления людьми
  2. Алгоритм разработки бюджета инвестиционно-строительных проектов строительной организации
  3. Строительный бизнес и налоговый контроль за ценами для целей налогообложения (особенности применения ст. 40 НК РФ в строительной сфере)
  4. § 5. "Бог леса не ровнял"
  5. 3. «Бог леса не ровнял»
  6. Как избежать ситуации «за деревьями леса не видно»
  7. Риски инвестиционно-строительной деятельности и их влияние на формирование политики инвестиционного обеспечения строительных проектов
  8. 4.2 Страхование строительно-монтажных рисков 4.2.1 Причины и необходимость страхования строительно-монтажных рисков
  9. 19.2.3. РОССИЙСКАЯ СИСТЕМА СТРОИТЕЛЬНЫХ НОРМ
  10. Глава 3. СТРОИТЕЛЬНЫЙ ЦИКЛ
  11. Строительный комплекс
  12. Страхование имущества в строительной деятельности
  13. 4.3. ФОРМИРОВАНИЕ ЦЕН НА СТРОИТЕЛЬНУЮ ПРОДУКЦИЮ
  14. Первый строительный цикл
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика сельского хозяйства - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -