СИСТЕМЫ УБЕЖДЕНИЙ, КУЛЬТУРА И КОГНИТИВНАЯ НАУКА


Как только мы осознали, что наше видение «реальности» всегда несовершенно и что у нас часто имеются различные и противоречивые взгляды на социальный ландшафт, мы можем приступать к разбору процесса изменений, присущего человеку.
Этот процесс работает следующим образом: убеждения, которых придерживаются люди, определяет те выборы, которые они делают, что, в свою очередь, структурирует изменения в социальном ландшафте. Как люди воспринимают социальный ландшафт, как они учатся и чему они учатся — эти вопросы обсуждается в данной главе. Мы начнем с исследования сознания индивида как необходимого условия для понимания социальных убеждений.
Предпосылка рациональности лежит в основании экономической теории (а также во все большей степени и в основании других социальных наук). Существует огромное количество литературы, посвященной как обсуждению пользы этой поведенческой предпосылки, так и ее ограниченности8. Базовая предпосылка рациональности, предлагаемая экономистами, хорошо работает в рамках конкурентных рынков с объявленными ценами. Конкурентная среда структурирует ситуацию таким образом, что цену как параметр можно эффективно распознавать, так что остается лишь выбирать количество продаваемого или покупаемого. Если бы все выборы были простыми, совершались бы часто, получали бы явную и немедленную обратную связь и включали бы
" См. материалы международной конференции, посвящен ной этому вопросу: [Hogarth and Reder, 1987].

в себя существенную мотивацию, то базовой рациональности было бы достаточно для всех целей. Предпосылка рациональности была бы как предиктивной, гак и дескриптивной моделью установления равновесия, а модель обучения, основанная на ней, могла бы использоваться для описания динамики выхода из равновесия. Однако как только мы отходим от этой простой конкурентной модели и цена ставится в зависимость от поведения других покупателей и продавцов, сложность решения возрастает, и нам приходится гораздо глубже погружаться в исследование когнитивного процесса. В частности, мы должны принимать во внимание неустранимость существования неопределенности, о чем речь шла в предыдущей главе. Тенденция переносить предпосылку рациональности в чистом виде на более сложные проблемы, включающие в себя неопределенность, столь характерная для экономистов, стала препятствием на пути прогресса в понимании нами социального ландшафта.
Интересные проблемы, требующие решения, проистекают из взаимодействия людей в экономических, социальных и политических условиях, в рамках которых игроки не обладают полной информацией, а обратная связь с их действиями также является несовершенной. Это не означает, что предпосылка рациональности «ложна». Скорее, речь идет о том, что она позволяет нам понимать те решения, которые люди принимают в большом количестве важных контекстов, являющихся фундаментальными для процесса изменений. Неполнота информации и несовершенство обратной связи лежат в основе неустранимого характера неопределенности. Кроме того, предпосылка рациональности не способна адекватно описывать отношения между сознанием и внешней средой. Первый пункт был предметом рассмотрения второй главы, но последний требует пояснений.

Понимание процесса экономических изменений 1
«Всякая мысль существует в мозге. Однако поток мышления и адаптивный успех разума, как теперь представляется, зависят от повторяющихся существенных связей с внешними источниками. Роль подобных связей... является со всей очевидностью вычислительной и информационной. Она состоит в том, чтобы обрабатывать данные на входе, чтобы упрощать поиск, чтобы помогать распознаванию, чтобы вызывать ассоциативные воспоминания, разгружать память и т.п... Мозг и мир взаимодействуют друг с другом способами, более богатыми и более обусловленными вычислительными и информационными нуждами, чем об этом думали прежде» [Clark, 1997, 68-69]. Следствием этого утверждения для социальной науки является то обстоятельство, что большая часть расценивающегося как рациональный выбор является не столько индивидуальным размышлением, сколько частью познавательного процесса, включенного в более широкий социальный и институциональный контекст. Сатц и Ферейон [Satz and Ferejohn, 1994,72] приходят к выводу, что «[традиционная] теория рационального выбора является наиболее успешной в тех контекстах, где выбор ограничен». Кларк [Clark, 1997, 12] поясняет: «Если внешние опоры администраций, инфраструктуры и традиций сильны и (что важно) являются результатом конкурентного отбора, то отдельные члены общества выступают, по сути, в качестве взаимозаменяемых деталей более крупной машины. Эта более крупная машина простирается за пределы индивидуального, включая в себя масштабные социальные, физические и даже геополитические структуры. И именно распределенное мышление и поведение этой более крупной машины является тем, что традиционная экономическая теория часто успешно моделирует». Мы ищем более точное понимание сложных взаимодействий между когни-

тивными процессами, структурами убеждений и институтами, даже если это понимание не будет совершенным.
2
Было бы здорово, если бы можно было сказать, что когнитивная наука продвинулась достаточно далеко вперед, чтобы предложить нам точные решения проблем, описанных в начале этой главы. Но это не так. В то же время данная дисциплина прошла долгий путь за короткий отрезок времени, что дает надежду на еще более крупные успехи в будущем[8].
В общих чертах процесс человеческого обучения может быть описан в качестве когнитивного процесса в следующем виде:
Обучение влечет за собой развитие структуры, которая позволяет интерпретировать различные сигналы, получаемые органами чувств. Изначально эта структура организована на генетическом уровне, но дальнейшие надстройки являются результатом индивидуального опыта — опыта, который происходит из физической среды, а также из социокультурной языковой среды. Элементами структуры являются категории — формы классификации, которые постепенно возникают, начиная с раннего детства, и которые позволяют упорядочивать наши ощущения и отслеживать память о наших мыслях и впечатлениях. Основываясь на подобных классификациях, мы формируем психологические модели, объясняющие и интерпретирующие среду, — как правило, исходя из определенной задачи. И категории, и психологические модели будут развиваться, отражая собой обратную связь, полученную от нового опыта. Эта обратная связь может подкреплять наши на-



чальные категории или приводить к тому, что они видоизменяются. То есть, кратко говоря, речь идет об обучении. Таким образом, психологические модели могут постоянно переопределяться через получение нового опыта, в том числе опыта взаимодействия с идеями других людей[9].
Согласно проницательной статье «Обучение в эволюционной среде» [Dosi et al., 2005], эволюционная теория обучения состояла бы из следующих элементов: когнитивные основания, обращенные к динамике категорий и психологических моделей; эвристика как достаточно общий процесс принятий решений и обучения; зависимость от контекста и, соответственно, социальная укорененность как моделей интерпретации, так и правил принятия решений; эндогенность (возможно, непоследовательных) целей и предпочтений; организации как поведенческие сущности особого рода; процессы обучения, адаптации и открытия, также (или даже в первую очередь?) способные (несовершенно) направлять представления и поведение в постоянно меняющихся средах.
Проблемы, связанные с когнитивным процессом, далеки от разрешения. Функционирует ли мозг подобно компьютеру или же его работа строится на основе соматической селекции?[10] Я недостаточно квалифицирован для того, чтобы судить, какая из разрабатываемых ныне специалистами по нейронауке альтернатив является истинной. В этой главе я рассматриваю
коннекциона/шстскую модель, чтобы показать суть проблем, о которых идет речь[11]. Для дальнейшей аргументации, представленной в этой книге, важно то, что и коннекционалистская модель, и модель селекции рассматривают мозг как использующий мышление, основанное на паттернах, что существенно для объяснения выборов в мире неопределенности. Распознавание паттернов, а не абстрактное логическое мышление лежит в основании способа функционирования нейронных сетей человека. «Мышление протекает в рамках синтезированных паттернов, а не логики, и поэтому в своем действии оно всегда может выходить за пределы синтаксических или механических отношений» [Edelman and Tonini, 2001, 152]. Такой подход совместим с исследованием природы человеческого обучения. Значительная часть обучения основана на усвоении и подгонке незначительных событий, которые влияют на нашу жизнь, постепенно изменяя наше поведение. Имплицитное знание возникает неосознанно. В действительности наши способности строить умозаключения намного ниже, чем способности понимать проблемы и видеть их решения. Мы хорошо понимаем и решаем проблемы, которые в своих существенных чертах напоминают

события, уже имевшие место в нашем опыте. Идеи, чуждые нормам, принятым в нашей культуре, не могут легко восприниматься нами. Идеи принимаются, когда и если они имеют некоторое сцепление с нормами, которыми мы уже обладаем. Подгонка паттернов является тем способом, при помощи которого мы воспринимаем, запоминаем и осмысляем. Это ключ к нашей способности обобщать и использовать аналогии. Эта способность позволяет нам не только хорошо моделировать «реальность», но и конструировать теории, сталкиваясь с подлинной неопределенностью.
Эксперимент, проведенный психологом Джулианом Фельдманом, демонстрирует некоторые импликации распознавания паттернов для построения теорий относительно неопределенности. «Фельдман просил участников эксперимента предсказать, какое из двух событий — появление символа 1 или появление символа 0 — случится следующим в последовательности из двухсот попыток, где экспериментатор мог контролировать очередность выпадения 1 или 0... Фельдман обнаружил, что каждый испытуемый быстро находил паттерны в последовательностях единиц и нулей и предлагал гипотезы о процессе, который генерирует последовательность... Интересный момент состоит в том, что последовательность единиц и нулей, которая использовалась экспериментатором, была совершенно случайной. 1ем не менее каждый испытуемый мог „видеть“ паттерны, с которыми он работал, хотя они и менялись в ходе эксперимента»[12]. Поиск паттернов там, где их нет, сочетается с неустранимостью попытки людей иметь объяснения, теории, догмы, позволяющие объяснить окружающий мир, даже если у них нет «научного» объяснения. Возможно, эта способность иметь какое-то объяснение проблемам, с которыми мы сталкиваемся, а не отказываться от объяснения даже является нашим эволюционным преимуществом.
Процесс обучения уникален для каждого индивида, однако общие институциональные и образовательные структуры (предмет рассмотрения в главе V) будут отражаться в общих убеждениях и идеях. Единое культурное наследие, таким образом, обеспечивает возможность сокращения расхождения психологических моделей, которыми обладают люди в обществе, и создает возможность для передачи унифицированных идей от поколения к поколению[13].
Прежде чем двигаться дальше, мы должны рассмотреть два до сих пор не разрешенных противоречия относительно вопросов, обсуждаемых в этом исследовании. Они касаются того, насколько генетическая структура сознания определяет характерные черты человеческого познания и фундаментальные особенности когнитивного процесса.
3
Первое противоречие напрямую затрагивает вопрос о том, насколько генетическая структура сознания, а не условия среды определяет культуру. Эволюционные психологи утверждают, что миллионы лет существования в состоянии охотников и собирателей привели к генетическому развитию адаптации сознания к специальным задачам, что обусловливает значительную часть наших культурных особенностей.
Утверждение о том, что все наши эволюционные психологические механизмы являются общими и свободными от всякого содержания, а также что «культура» должна, соответственно, давать все содержание нашего сознания, является именно тем вопросом, вокруг которого эволюционные психологи ведут более острые дискуссии, чем их коллеги, работающие в рамках традиционного подхода. С нашей точки зрения, не культура производит психологию социального обмена de novo, но эволюционно детерминированные психологические типы, обладающие неким содержанием, определяют те элементы, из которых производятся сами культуры [Tooby and Cosmides, 1992, 207-208].
Эволюционные биологи, например Стивен Дж. Гулд, настаивают на том, что в генетической структуре существует множество разрывов, которые предоставляют значительно больше пространства для влияния среды. Гулд утверждает не только то, что среда селекции изменяет, но и что во многих случаях она относительно «свободна», что приводит к стратегиям выживания, в которых удача и способности к размножению играют большую роль, чем конкурентное давление.
Под вопросом находится способность к адаптации, присущая человеческому сознанию. Эволюционные психологи рассматривают человеческое поведение, направленное на сотрудничество, как в значительной мере генетически обусловленное, причем некоторые новейшие эмпирические исследования, проведенные экономистами-экспериментаторами, подтверждают эту гипотезу Элизабет Хоффман, Кевин Маккейб и Вернон Смит [Hoffman, McCabe and Smith, 1998, 350] обобщили результаты большого числа экспериментальных игр следующим образом:
Люди используют стратегии поощрений и наказаний во множестве контекстов, связанных с взаимодействием в малых группах. Эти стратегии в общем случае являются несовместимыми с некооперативными стратегиями, обращение к которым диктуется теорией игр, но при этом более выгодными. Существует, однако, совместимость с «народной» теоремой из теории игр, согласно которой повторение способствует кооперации, хотя мы наблюдаем постоянное использование стратегии поощрений и наказаний и

достижение определенных кооперативных результатов в играх без повторений. Некооперативные стратегии тем не менее пользуются преимуществом там, где стоимость координации результатов очень высока: в больших группах, а также в меньших группах, где есть приватная информация. В больших группах, взаимодействующих на рынке при помощи прав собственности и обмена, а также в условиях рассеянной частной информации, некооперативное взаимодействие поддерживает достижение социально приемлемых результатов. Экспериментальные исследования в течение долгого времени поддерживали эту фундаментальную теорему относительно рынков. Как бы то ни было, эта теорема, в общем, не была опровергнута при взаимодействии в малых группах, поскольку люди изменяют свое жесткое эгоистичное поведение, используя стратегию поощрений и наказаний, которая позволяет добиваться приближению к дополнительным максимально выгодным исходам. Рассмотренное в свете эволюционной психологии подобное поведение не является загадкой, но, напротив, естественным продуктом нашей психологической эволюции и социальной адаптации.
Аргумент эволюционных психологов не нов. Он является продолжением (пускай и усиленным некоторыми интересными эмпирическими исследованиями) аргументов социобиологов вроде Эдварда Уилсона, который оригинально переформулировал свои тезисы в недавнем исследовании, посвященном унифицированному подходу к знанию, основанному на естественных науках [Wilson, 1998]. Определенно, никто не будет спорить с его основным положением о том, что «поведение подчиняется эпигенетическим правилам», где «эпигенезис, первоначально биологическое понятие, означает развитие организма под общим влиянием наследственности и среды» [Ibid., 193]. Но для специалистов в области социальных наук, пытающихся анализировать огромное разнообразие состояний человека в истории и современном мире, такие особенности, как универсальное табу на инцест, врожденная человеческая способность к языку и даже склонность к сотрудничеству (все это рассматривается как генетические свойства Вильсоном, Хомским [Chomsky, 1975] и Линкером [Pinker, 1994], а также Туби и Космидесом), хотя и являются важными элементами эпигенезиса, мало чем помогают в вопросе понимания человеческого состояния и процесса изменений. Самый важный вклад эволюционных психологов состоит в объяснении фундаментальной структуры рассуждений, присущей сознанию, которая позволяет оценивать склонность сознания к принятию и конструированию «иррациональных» убеждений, таких как сверхъестественные объяснения и религии, столь сильно обусловливающих модель принятия решений индивидов, групп и организаций в обществах[14]. Однако широкая вариативность особенностей производительности политических и экономических единиц, имеющая место с течением времени, проясняет тот факт, что ламаркианские характеристики культуры также должны быть центральными для понимания этого процесса. Как бы то ни было, точное соотношение между генетической предрасположенностью и культурными установками на сегодняшний день все еще остается загадкой и представляет со- бои важный рубеж для дальнейших исследовании.
4
Второе разногласие касается вопроса о том, как работает сознание. Что выступает в качестве базовых «операционных механизмов» сознания и как они реализуются в мозге? Ранняя работа в сфере теории искусственного интеллекта (ИИ) основывалась на компьютерной метафоре. Более современная работа строится вокруг модели параллельного распределенного процесса, которая хотя и находится под влиянием компьютерной метафоры, движется в противоположном направлении. В этом параграфе я придерживаюсь коннекционалистской модели в исследовании того, как хранится и восстанавливается знание. Подход, принятый в теории искусственного интеллекта, связан с предпосылкой о том, что знание хранится и восстанавливается в памяти подобно информации в компьютерном хранилище. Коннекционалистская модель, в противоположность этому, не симулирует когнитивный процесс при помощи символов и операций над ними, как это происходит в модели искусственного интеллекта, а скорее симулирует этот процесс в том виде, как он протекает в нейронной системе мозга.
Получающиеся в результате нейронные сети являются в лучшем случае грубыми моделями очень сложной структуры мозга, однако предлагают совершенно иной способ хранения и восстановления знания (несмотря на то что Пол Смоленски считает, что эти два подхода совместимы друг с другом)[15].
Противопоставление между классическим и кон- некционалистским подходами приводит нас к постановке вопроса о тех механизмах, на основе которых работают сознание и интеллект. Влечет ли за собой когнитивный процесс использование, манипуляцию и хранение внутренних репрезентаций? «Поскольку когнитивный процесс рассматривается как вычислительный, то объяснение того, как работает интеллектуальная система, требует определенного вычислительного каркаса. Связь между коннекционализмом и репрезентационализмом представляется прямой, поскольку без посредничества внутренних репрезентаций вычислительные системы не способны к вычислению» [Stufflebeam, 1998, 640]. Но в рамках кон- некционалистской парадигмы сети могут обучаться приписанным значениям при помощи индуктивного процесса. Методом проб и ошибок этот процесс приводил бы к значениям, которые коннекционалисты симулируют при помощи некоторого числа алгоритмов обучения. «Фактически компьютерная сеть, основанная на нейронах, обучается распознавать паттерны при помощи установки локальных порогов активации на большое число индивидуальных вычислительных единиц, каждая из которых весьма бестолкова. Идея состоит в том, что, хотя индивидуальные единицы бестолковы, общая сеть может быть достаточно умной» [Turner, 2001,138]. Мерлин Дональд очень хорошо подытожил состояние нашего понимания коннекциона- листской модели: «Причина привлекательности кон- некционалистских моделей заключается в том, что они пытаются моделировать мозг и сознание при помощи несимволической (иногда называемой нерепрезентационной) стратегии. Подобно примитивной нервной системе коннекционалистская сеть создает свою собственную перцептуальную версию мира, не опираясь на символическую систему, которую предоставляет ей оператор-человек. Такие модели сегодня являются весьма примитивными, но теоретически они могут стать гораздо более мощными» [Donald, 1991, 366].
Если данное описание связано с верным пониманием механизма, то оно имеет важные следствия для процесса обучения. Коннекционалистские модели обучаются при помощи примеров и «использования статистических обобщений этих примеров для управления обучением. Привлекательность этого подхода состоит в том, что, хотя обучение направляется статистически, результатом процесса обучения становится система, знание которой может быть обобщено таким образом, чтобы включать в себя новые, неизвестные прежде случаи» [Elman, 1998, 496]. Однако обобщае- мость знания ведет нас к следующему принципиальному вопросу. Одно дело иметь способность к ана

лизу врожденных склонностей (таких как у Хомского о грамматике или классических моделей искусственного интеллекта) как источника обучения и далее приписывать обучение взаимодействию между физической и социокультурной и языковой средами, но как сознание обогащается изнутри самого себя при помощи изучения знания, которое уже представлено в нем? Кларк и Кармилофф-Смит [Clark and Karmiloff-Smith, 1993] утверждают: сознание возникает для того, чтобы упорядочивать и переупорядочивать психологические модели, начиная от их истоков, ориентированных на решение специальных задач, и заканчивая значительно более абстрактными формами, так что эти модели получили возможность обрабатывать другую информацию. Способность обобщать от частного к общему и использовать аналогии является частью того, что эти исследователи именуют репрезентационным переописанием и что лежит в основе не только творческого мышления, но и систем убеждений вообще. При всем том то, как именно работает репрезентационное переописание, является предметом споров, что можно увидеть, ознакомившись с критическими отзывами к статье Кларка и Кармилофф-Смита[16].
Если мы двинемся от сознания к мозгу, являющемуся необходимым шагом для углубления нашего понимания, то столкнемся с еще более трудными загадками. Хотя новые техники картографирования мозга (техники нейроимэйджинга) увеличили нашу способность понимать операций нейронных сетей в ментальных процессах (впрочем, число загадок при этом тоже возросло), в исходном вопросе существует еще очень много неясностей[17]. В действительности специалисты, занимающиеся сознанием и мозгом, лишь недавно начали активно сотрудничать друг с другом, пытаясь добиться улучшения понимания своих проблем. Например, нейроны в мозге разделены синапсами, а связи вдоль синапсов опосредованы химическими веществами. «Было показано, что они являются критически важными для нормального мышления, однако детальное прояснение того, как они участвуют в мышлении, остается делом будущего» [Bechtel et al., 1998, 95].
Эти противоречия остаются неразрешенными, но мы можем много сделать при помощи тех инструментов и того понимания, которые у нас уже есть.
5
Приступать к созданию интегрированного подхода к решению вопросов, поднятых в начале этой главы, следует с благодарности Фридриху Хайеку, чья книга «Ощутимый порядок» стала первопроходческой на пути понимания процесса обучения и формирования убеждений задолго до того, как когнитивные ученые разработали коннекционалистскую теорию. Для Хайека убеждения — это конструкции сознания в том смысле, как они интерпретируются в ощущениях. Мы не воспроизводим реальность, речь скорее идет о создании систем классификаций, позволяющих интерпретировать внешнюю среду. «Восприятие, таким образом, всегда является интерпретацией, помещением некоторого явления в один или несколько классов объектов... Качества, которые мы приписываем воспринимаемым объектам, строго говоря, вовсе не являются свойствами этих объектов, но набором отношений, при помощи которых наша нервная система классифицирует их, или, другими словами, все,
рировать эволюционную теорию мозга (которую он называет нейронным дарвинизмом) с теорией сознания. Я буду опираться на их исследования в следующей главе.
что мы знаем о мире, — это природа теорий, и весь доступный нам опыт состоит в возможности изменения этих теорий» [Науек, 1952,143].
Для Хайека сознание неразрывно связано с внешней средой. «Инструмент, при помощи которого мы изучаем внешний мир, сам является продуктом определенного опыта. Он определяется условиями, характерными для той среды, в которой мы живем, и представляет некоторую общую копию тех отношений между элементами в этой среде, которые мы переживали на опыте в прошлом. Мы интерпретируем любое новое событие в среде исходя из этого опыта» [Ibid., 165]. Отсюда следует, что ощущения, которые задают психологические классификации в сознании, могут и зачастую в действительности ведут к неверным интерпретациям проблем, стоящими перед индивидом. «Классификация стимулов, реализуемых нашими чувствами, будет основываться на системе приобретенных связей, которые воспроизводят, частично и несовершенно, отношения, существующие между соответствующими физическими стимулами. Модель физического мира, которая формируется таким образом, будет давать лишь весьма искаженную картину отношений, существующих в мире. А классификация этих событий при помощи наших чувств на практике часто будет оказываться ложной, другими словами, она будет приводить к ожиданиям, которые не подтверждаются событиями» [Ibid., 145].
Взгляды Хайека замечательным образом перекликаются с новейшими работами по когнитивной науке. Эдвин Хатчинс[18] доказывает, что мы не можем адекватно понять процесс познания, если не примем во внимание тот факт, что «культура, контекст и история... являются фундаментальными аспектами человеческого процесса познания и не могут быть просто

погружены в перспективу, обращенную лишь к абстрактным свойствам изолированных индивидуальных сознаний». Базовая задача заключается в том, чтобы «фиксировать когнитивную активность в ее контексте, где контекст — это не зафиксированный набор внешних условии, но более широкий динамический процесс, в рамках которого познание индивида выступает лишь в качестве части» [Hutchins, 1995, xiii]. Выполняя эту задачу, мы можем «показать, что человеческий процесс познания не просто находится под влиянием культуры и общества, но что он является культурным и социальным процессом в самом фундаментальном смысле» [Ibid., xiv].
Фундаментальные элементы культуры начинаются с языка, категории и словарь которого отражают накопленный обществом опыт. Мерлин Дональд утверждает, что «другие виды начинают с одного и того же уровня для каждого из новых поколений, у человека же дело обстоит прямо противоположным образом. Семантическое содержание и даже культурные алгоритмы, которые поддерживают определенные виды мышления, могут накапливаться, а символическая среда может влиять на то, как мозги индивидов расходуют свои ресурсы. Процесс приобщения к культуре должен был начинаться очень медленно, вероятно, за счет постепенного прироста к базе знаний, доступной приматам, но очевидным образом экспоненциально ускорился в современный период» [Donald, 1991, 12]. Используя критерий познания для классификации, Дональд выделяет в культуре приматов гоми- нидов несколько этапов поступательного развития. Первый этап, получивший название «случайного», характерен для приматов. Человекообразные обезьяны обладают интеллектом (о чем свидетельствует огромное количество современных эмпирических исследований), однако имеют ограниченные возможности для его выражения. Сначала это ограничение должно было быть снятым при помощи увеличения мотор

пых навыков: это стало вторым этапом, который Дональд называет «миметическим». «Второй когнитивный переход гоминидов вел от миметической культуре к речи и развитой устной мифологической культуре. Она возникла в течение нескольких последних сотен тысяч лет, и ее кульминацией стало появление современного вида homo sapiens. Устная культура является специфической адаптацией, которая дополняет, но не замещает собой функции, выполнявшиеся миметической культурой» [Ibid., 14]. Дональд называет этот этап «мифическим», поскольку для него была характерна общая устная традиция, в которой язык стал универсальной чертой. Именно обладание развитым языком отделило людей от всех остальных биологических видов и стало основой динамики культурных изменений. Последний, «теоретический» этап символически грамотных обществ «был отмечен длительной и кумулятивной в культурном отношении историей визуально-символических изобретений» [Ibid., 15]. Символические изобретения не запускали новых психологических способностей. «Скорее новые возможности репрезентации возникли из развитого симбиоза с внешней символической средой, базиса чрезвычайно радикальной формы инкультурации» [Ibid.]. Именно это последнее развитие обеспечило основание для современного динамического взаимодействия между сознанием и внешней средой. Стоит процитировать рассуждение Дональда о значении «теоретической» культуры:
Теоретическая культура—это царство профессионала и теоретика. Ее институциональная структура зависит от высокого уровня символической грамотности, которая в наиболее широком смысле включает в себя все психологические навыки, существенные для эффективного использования символических систем. Теории возникают на основе следования за алгоритмами, хранящимися в этих дисциплинах. Будучи разработанными однажды, теории, как пра

вило, сохраняются в неизменном виде во множестве внешних запоминающих носителях, таких как юридические кодексы. Теоретическая культура — это большая составная часть более крупной культуры. Она задействует многие тысячи индивидов, чьи жизни посвящены служению ей. Она включат в себя множество теоретических областей, таких как управление, политические и юридические системы и прочие специализации. Эти области объединяет то, что, какими бы ни были сферы применения, в них правят теории [Donald, 2004, 4].
Развитие «научного метода» — использование статистических методик и утонченное взаимодействие между теорией и эмпирическими данными — изменило наше понимание физической и социальной среды. Теоретическая культура лежит в основе представления Хатчинза о культуре общества, направляемой вычислимой системой повторяющихся взаимодействий между сознанием и внешней структурой. В качестве примера он приводит подробный анализ навигации корабля в гавани Сан-Педро:
Базовые вычисления навигации могут быть описаны на вычислительном, репрезентационном и алгоритмическом уровнях, а также на уровне выполнения — целиком в терминах наблюдаемых репрезентаций. Эта точка зрения на когнитивные системы предполагает рассмотрение коммуникации между агентами как процесс, протекающий внутри когнитивной системы. Вычислительные медиумы, такие как диаграммы и карты, рассматриваются как репрезентации, внутренние по отношению к системе, а вычисления, сделанные на их основе, тем более помещаются внутрь системы. Поскольку когнитивная деятельность распределена по социальной сети, многие из этих внутренних процессов и внутренних коммуникаций могут быть непосредственно наблюдаемыми [Hutchins, 1995,128-129].

С этой точки зрения «адекватная единица анализа в рамках разговора о когнитивных изменениях включает в себя социальную и материальную среду мышления. Обучение является адаптивной реорганизацией в рамках сложной системы» [Ibid., 289]. Для Хатчинса, как и для Хайека, культура является адаптивным процессом, который накапливает частичные решения часто встречающихся в прошлом проблем. Подобный подход высвечивает важную когнитивную роль социальных институтов. Расширенное определение того, как индивидуальные убеждения взаимодействуют с социальным контекстом, дает нам набор механизмов, при помощи которых культура и социальные институты более непосредственным образом проникают в объяснение экономических изменений. Мы можем осмыслять противоречивые особенности обществ вроде исламских стран или западного мира лишь в терминах досконального исследования взаимодействия между развивающимися системами убеждений и их социальными контекстами, как это будет показано во второй части этой книги.
Если мы пойдем от динамической социальной группы Хатчинса, представляющей собой команду лоцманов, к более крупным результатам для структуры, функционирования и процесса изменений в рамках общества в целом, то увидим, что культурное наследие формирует искусственную структуру (убеждения, институты, инструменты, технологии), которая не только играет существенную роль в определении тех непосредственных выборов, которые делаются игроками в обществе, но и дает нам ключи к динамическому успеху или поражению обществ во времени. В сущности, чем богаче искусственная структура, тем ниже степень неопределенности процесса принятия решений в некоторый момент времени. В исторической перспективе чем богаче культурный контекст в смысле предоставления возможностей для разнообразных экспериментов и творческой конкуренции, тем больше шансов на успешное выживание имеет общество. Эти обобщения требуют тщательного анализа и оценки, однако они являются основой данного исследования.
Чем богаче искусственная структура, тем шире спектр типовых решений, которые могут быть приняты. Фактически игра была структурирована для того, чтобы освободить индивида от неопределенности при принятии решения. И напротив, в беспорядочной среде типовые решения разрушаются и неопределенность возрастает. Современные западные общества, такие как Соединенные Штаты, обладают богатым культурным наследием, которое ведет к невероятно сложной искусственной структуре, которая не только дает нам несравненно высокий уровень власти над природой, но и в равной степени расширяет наш список «легких» решений во времени и пространстве, что было совершенно недостижимо для наших предков. Таким образом, эта искусственная структура превращает неопределенность в определенность или по крайней мере в риск на все более широкой области человеческой деятельности. Контраст между принятием повседневных решений в развитых обществах вроде Соединенных Штатов и принятием этих же решений в неразвитых обществах является отрезвляющим свидетельством важности наличия богатой искусственной структуры.
Однако когда люди распространяли свой контроль над средой, то они все глубже и глубже проникали в неизвестное. Иногда они добивались на этом пути успеха, расширяя горизонты человеческого контроля, а иногда терпели неудачу, результатом которой были задержки в развитии, упадок или социальная смерть. Мы пытаемся понять те условия, при которых вероятность успеха при столкновении с неожиданными ситуациями возрастает.
Антонио Дамазио элегантно сформулировал значе ние нейробиологических оснований личности, высту

паклцих фундаментом процесса познания, в заключении своей работы «Ощущение происходящего»:
Драма человека проистекает исключительно из сознания. Разумеется, сознание и его открытия позволяют нам улучшать свою жизнь и жизнь других людей, но цена, которую нам приходится платить за эту лучшую жизнь, высока. Это не просто цена знания риска, опасности и боли. Намного хуже: речь идет о цене знания того, что такое удовольствие, и знания его потери или недостижимости.
Драма человека проистекает из сознания потому, что она касается знания, полученного в результате сделки, которую никто из нас не заключал: лучшее существование достигается ценой потери незнания относительно этого самого существования. Ощущение происходящего—это ответ на вопрос, который мы никогда не задавали, и это также монета в фаустовской сделке, о которой мы никогда не договаривались. Природа сделала это за нас [Damasio, 1999, 316]. 
<< | >>
Источник: Норт Д.. Понимание процесса экономических изменений. 2010

Еще по теме СИСТЕМЫ УБЕЖДЕНИЙ, КУЛЬТУРА И КОГНИТИВНАЯ НАУКА:

  1. Глава 2  СИСТЕМА УБЕЖДЕНИЙ ПОД НАЗВАНИЕМ "Я"
  2. 37 КЕННЕТ Э. БОУЛДИНГ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА И СОЦИАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ
  3. Наука в системе государственных приоритетов
  4. Наука и техника в системе высшего образования
  5. Когнитивная модель
  6. Экономическая наука изучает экономику как часть социальной системы
  7. 9.2.3. Услуги в сфере культуры, искусства, образования, физической культуры, туризма, отдыха и спорта
  8. Инновации и организационная культура предпринимательских систем
  9. 3.              СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ СИСТЕМЫ СТРАХОВАНИЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ КУЛЬТУР С ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОДДЕРЖКОЙ
  10. Когнитивные искажения
  11. Взаимодействие культуры организации и национальной культуры
- Бюджетная система - Внешнеэкономическая деятельность - Государственное регулирование экономики - Инновационная экономика - Институциональная экономика - Институциональная экономическая теория - Информационные системы в экономике - Информационные технологии в экономике - История мировой экономики - История экономических учений - Кризисная экономика - Логистика - Макроэкономика (учебник) - Математические методы и моделирование в экономике - Международные экономические отношения - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги и налолгообложение - Основы коммерческой деятельности - Отраслевая экономика - Оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Политэкономия - Региональная и национальная экономика - Российская экономика - Страхование - Товароведение - Торговое дело - Финансовое планирование и прогнозирование - Ценообразование - Экономика зарубежных стран - Экономика машиностроения - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика полезных ископаемых - Экономика предприятий - Экономика природных ресурсов - Экономика сельского хозяйства - Экономика труда - Экономика туризма - Экономическая история - Экономическая публицистика - Экономическая социология - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ - Эффективность производства -